Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: изнанка (список заголовков)
19:52 

слишком живые

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
наша кровь уходит в песок - позабудь её,
и она прорастёт тугою лозой.(с)




Так продолжается лето: меня называют Тарьей, кормят земляникой из горсти и зовут жить вместе. Так продолжаюсь я: сушу мяту и зверобой на веранде, стираю походный рюкзак и пишу бумажные письма. Впечатления от крымского похода пока настолько больше, чем я, что никак не желают оформляться в слова - это пока одно сплошное востроженное "ыыыы"; чувствую себя ребёнком, уставившимся в окно быстро-быстро едущей электрички, за пыльным стеклом которой - рассвет над лиманом, небо бесконечно, необозримо и пахнет солью. И оно в тебя не вмещается вот. Ни в тебя, ни в твой несчастный пятидесятилитровый рюкзак, даже если половину привесить на ремни и верёвки снаружи - всё равно не хватит, ни тебя, ни рюкзака, ни души. А потом оно как-то впитывается кожей, встаёт там, внутри, в нужные пазы, ты замираешь и выдыхаешь. Потом привыкаешь, что сердце отныне вмещает на одну бесконечность больше.
Потом приходится долго молчать, пока приживётся.
Потом оно станет текстом, конечно. У меня всё становится текстом. Вид с Демерджи, сбитые коленки, терпкий запах полыни и ночевки под крепостными стенами - тоже станут. Только чуть позже.
=
Лето мажет пальцы вишнёвым соком; лето получается - вне этого моего недельного крымского сумасшествия - несколько даже мелодраматичным. Если перебрать его детально и представить чередой стопкадров - получится такое классическое и лёгкое американское кино для девочек. Вот я куда-то бегу под ливнем с бутылкой вина в руке. Вот сижу на чемоданах в месте, куда уже никогда не вернусь. Вот варю кофе на кухне в шерстяных носках.
Всё это довольно-таки смешно - и вместе с тем умилительно - если смотреть на вещи достаточно отстранённо.
=
И в этом, наверное, вся соль. Довольно большая часть людей, знающих меня достаточно долго, знают про этот дневник. И почти каждый из тех, кто не втянулся в это тёмное дело (ха-ха) сам, хоть раз выдавал мне это сакраментальное надрывное патетичное отчаянное "зачем". А вот за этим. За возможностью отодвинуться, отбежать на расстояние разлёта осколков, вербализировать - не сплошным мутным горячечным больным потоком, как оно на самом деле чувствуется - а по возможности ровно и стройно, с оглядкой на людей, этот текст читающих. И на всё описанное с горних вершин, походя достигнутых, посмотреть.
И почувствовать себя практически неуязвимой на минуту.
Ну и запомнить, конечно: на улице вечер и ливень, на мне футболка насквозь, я с трудом отодвигаю тяжёлую дверь и усиленно сияю в лицо бармену, который на меня смотрит и ошарашенно, и с сочувствием одновременно. "Медовухи и не спрашивайте!" - встряхиваю мокрыми волосами. Он прибегает почти мгновенно - медовуха горячая и пахнет корицей. Я греюсь и подбираю слова для очередного из серии важных разговоров, хлюпая водой в красных кедах. Краем глаза отслеживаю бегущих куда-то под ливнем людей: мимо картинной галереи и парка, вопреки светофорам, лишь бы укрыться от разверзшихся ни с того ни с сего небес. Отслеживаю - и за секунду до того, как поднимаю на собеседника глаза, успеваю подумать о том, как иногда сама себе завидую.
Как не хочу, чтобы всего этого становилось меньше: ливня, боли, любви, гор и ветра в волосах. Вот этого вот всего, от чего себя ощущаешь слишком живой.
Для того и пишу, пожалуй. Нужно же куда-то девать избыток.

@темы: изнанка

09:46 

ernten was wir säen

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
they say love is pain
well darling let's hurt tonight.(c)



Когда мне будет сильно больше лет, чем сейчас, я превращусь в такую старушку-в-шали, с вечно застывшим на лице насмешливым прищуром и вздёрнутой правой бровью. У меня дома будут жить книги и говорящий ворон. Говорить я буду на дикой смеси арабского, финского, чешского, немецкого - и только время покажет, какого ещё; потому что к тому моменту я выживу из ума достаточно сильно для того, чтобы вспомнить и ощутить, что все они вышли из одного источника; я осознаю себя, снова стоящей у подножия Вавилонской башни, и облекать мысли в слова - впервые за долгую-долгую жизнь - вдруг станет легко. Нелегко станет благодарным потомкам, но они наймут для общения со мной тридцатипятилетнюю переводчицу-мультиполиглота с выбритым виском и стальными нервами. Я буду разрешать ей курить у меня в гостиной и таскать книги из библиотеки; она будет поводить плечами в идеально отглаженной кипенно белой рубашке и напоминать мне, какой из моих правнуков на каком языке говорит. Мы определённо поладим.
=
Воспоминания о прожитой жизни будут посещать меня так же, как сейчас посещают не слишком близкие, но хорошие и по-своему дорогие приятели: короткий звонок с утра, пока ничто не предвещает, слушай, я тут проездом, нужно срочно выпить кофе, помнишь, ты год назад приглашала в гости? Я под общагой, кто там на вахте? О, с этой старушкой я как-нибудь договорюсь, считай, я уже поднимаюсь. Ты ещё помнишь, как варится тот кофе с кардамоном?
=
Что проступит из сумрака в моей голове, когда я буду вспоминать про здесь-и-сейчас?
Июнь семнадцатого года. Мне двадцать два. Я сижу на входе в университет, каждый третий из тех, кто из него выходит, кажется мне знакомым. День душный и ветреный, штанины широки синих брюк развеваются, как парус. Послезавтра защита диплома.
Или как я поднимаюсь отвечать на ГОСе, перед заявленной в списке не справляющейся одногруппницей, подгоняемая в спину её умоляющим и библейским "встань и иди" - и не удерживаюсь от усмешки в единое лицо аттестационной комиссии. Как я таким же ветреным днём бегу по центральной улице города, прижимая к груди только что переплетённый диплом. Как липы цветут. Мне двадцать два, у меня красные кеды и ветер в голове; куда не приду - чувствую себя самозванкой. Я не учитель, не переводчик и не поэт, я не умею походы и не умею дружбу - зачем все эти люди любят меня и верят в меня? Как же хорошо, что все эти люди - да.
Месяц расставаний - с местами жительства, людьми и планами на будущее. От каждого разрыва сначала больно - воздух в лёгкие не заталкивается - а потом легко. Когда таких несколько в ряд, становится страшно от того, с каким треском горят оставленные за спиной мосты.
А потом приезжаешь домой, и тебе говорят, что такой лёгкой тебя в последний раз видели утром после выпускного пять лет назад.
=
Пять лет назад даже представить было невозможно, что в июне семнадцатого всё сложится именно так.
И как же это прекрасно.

@темы: изнанка

01:57 

dawn

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
It's time to let go,
It's time to carry on with the show
Don't mourn what is gone, greet the dawn. (с)




Азбучная истина: чтобы найтись, приходится потеряться. Чтобы хоть что-то увидеть ясно - приходится буквально блуждать с закрытыми глазами меж трёх сосен адову тысячу лет. Чтобы очнуться посреди ночи, на чердаке Политеха, за недописанным рефератом по немецкой литературе и чаем пополам с энергетиком, за три(уже два? бог ты мой) дня до похода, в совершенно безмятежнейшем состоянии духа.
Да, я всё ещё ношусь на крейсерской скорости, отчаянно пытаясь всё успеть. Да, лучшие друзья по большей части узнают о моих жизненных коллапсах и душевных смятениях непосредственно из этого дневника (Бубнист, прости, с меня тебе - кофе и целый мой вечер, когда всё-таки удастся синхронизироваться, 90 читателей нам в свидетели). Но, но, но. Я сижу здесь, с Poets of the Fall в наушниках, и как никогда остро чувствую осязаемость и реальность собственной жизни. Всякие простые штуки: чай остыл, одеяло колючее, текст реферата - дрянь, но у меня полночи впереди; я знаю, что мне делать дальше.
Понимаю, что живу весьма нескучно, когда приходится рассказывать о собственной жизни совершенно незнакомому человеку. Перечитываешь собственное сообщение и думаешь: вау, повезло же кому-то. А потом вспоминаешь, кому, собственно, повезло. Хотя. возможно, я просто научилась красиво излагать даже безнадёжную чушь, раз уж у меня удаётся даже реклама собственных бытовых перипетий, которые подавляющую часть времени ощущаются как муторный чёрно-белый артхаус.
Но - в нём если моменты, когда чувствуешь себя даже слишком живой. И они как-то всё окупают.
Вокруг бесконечно много стало людей, которые лучше меня знают, что мне нужно. Почему-то каждый считает святейшим своим долгом ткнуть вашего покорного носом: это не твоё, тут ты себе врёшь, это вообще на тебя не похоже, а ну прекращай меняться, прекращай передумывать, и думать на всякий случай прекращай тоже. И это тебе не подходит, и этого ты по факту не хочешь, подожди, опусти табуретку, сядь, выпей чаю, я расскажу тебе, как для тебя будет лучше на самом деле.
Поначалу всё это дико злило, теперь всё-таки больше смешно, хотя существование в некоторых головах вот этой таинственной категории "на самом деле" временами не на шутку меня пугает.
Со всем остальным вполне можно жить.

@темы: i will learn to love the skies i'm under, изнанка

22:52 

even if

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
no one gets out alive, every day is do or die.
the one thing you leave behind.
is how did you love.(c)




Дела вокруг творятся такие, что просто необходимо как-то документировать внутренние состояния. Когда я задумываюсь, зачем мне вообще нужен дневник - то понимаю, что именно для этого. То, что я вербализирую, переплавляю довольно-таки неуклюже в слова, уже не кажется мне катастрофой мирового масштаба. Потому что чего-чего, а уж слов я не боюсь. Это хороший способ смотреть со стороны, и потом - отличный способ вспоминать. Поэтому - дневник. Когда очень хорошо и когда очень плохо.
И особенно сейчас, когда все эти "хорошо" и "плохо" сплелись в такой мёртвый узел, что непонятно даже, как к нему подступиться.
"Нет, нельзя," - отвечает мне тысячный сборник грамматики, который я открываю уже на чистом автопилоте, потому что в понедельник у меня, кажется, пара английской грамматики; и я продолжаю развивать бурную деятельность, переводить, сочинять, поддерживать диалоги, гулять с собакой и паковать вещи, лишь бы не думать о том, на какой из незаданных вопросов мне прилетело это "нельзя", нет и нет, о таких космических ужасах я думать не собираюсь, по крайней мере, пока эта страшная английская грамматика не у моих ног целиком и полностью, а там поглядим.
"Могу я остаться с вами? - через пару предложений осторожно и подчёркнуто вежливо интересуется тот же сборник (нет, не можешь, я сожгу тебя, как только закончу работу); и сам себе отвечает, не особо интересуясь моим мнением, - Да, пожалуйста."
Ну вот и чудесно.
In fact, в такие периоды, скажем, душевных смятений, когда отчётливей некуда чувствуешь, насколько у тебя Herz über Kopf, можно поймать за хвост пару-тройку инсайтов по поводу собственной душевной механики, внутренней алхимии, вот этого вот всего. Потыкать палочкой там, где болит, и наконец-то осознать, почему. После такого хочется бежать к производителю, смешно размахивая руками, и трагически вопрошать, почему он не выдал мне инструкцию по эксплуатации собственных метафизических потрохов в самом начале этого сюрреалистичного перформанса, под который медленно мимикрирует моя жизнь. Может, лучше поздно, чем никогда - но нет.
"Эта статья такая длинная. Можно, я помогу тебе перевести её?" - трогательно напоминает о себе сборник грамматических упражнений, я не знаю, смеяться мне или плакать. Да ради всего святого, у меня тут как раз чудесное восьмистраничное интервью про оскорбление чувств верующих припасено. И - да, я передумала тебя жечь, ты растопил моё ледяное сердце.
"Тебе следует немедленно осуществить свое глупое желание, чтобы не угрохать на его исполнение всю оставшуюся жизнь!" - подводит баланс мой дражайший Макс, когда я, тщетно пытаясь отвлечься, утыкаюсь в одну из его давно прочитанных книг. Ну спасибо, помог. Побежала осуществлять. Смешно размахивая руками, ага.
В строго противоположную желаемому сторону.
Спасаюсь работой, ивритом, братом и парой совершенно чудесных товарищей, без которых у меня уже просто закончились бы тексты для перевода.
И с чего бы людям быть такими невменяемыми идиотами?

@темы: изнанка, не кричите на меня, пожалуйста, я гуманитарий

10:31 

מי נהר

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
מי נהר זורמים
הבט
אלו הם פלגי המים
שיגיעו אל מדבר גווע
עם השקט שיבוא




Как-то я пообещала здесь написать о том, как проращивается изнутри это вот чувство созвучия с миром, но пока думала - поняла, что я здесь совершенно не помощник. Не сейчас и не здесь. Всё это ошеломлённое любование - небо над городом, дым из котельных труб, копошащийся внизу ярко-жёлтый подъёмный кран - вся эта сонастройка с ритмами, пульсирующими вокруг возможна только для того, кто вывернут наизнанку, кто настроен на приём сигналов извне. Но сейчас, пересматривая старые посты, я осознаю с бессильным удивлением, что не жила этот долгие год нигде, кроме собственных мыслей. Как-то курсе на втором Маршал написал мне на форзаце подаренной книги вот это предупреждающее, полозковское: "ничего страшней тюрьмы твоей головы никогда с тобой не случится", но это не помогло, конечно, и я попалась, будто бы меня и не предупреждали, эх. Я не помню осени, не помню, как пахли листья в парке, сколько было туманных дней и из-за каких книг я прогуливала пары. Я отчаянно плохо помню зиму, только как ходила по общежитию в отцовской рубашке до колена, и как дочитывала своего Хайнриха Манна первого января. Внезапным проблеском - январская сине-снежная Москва, и опрокидывающийся под крыло самолёта Тель-Авив, крикливые торговцы Иерушалайма и ветер со Средиземного моря. А потом снова долгий сон. Кажется, Борхерт на экзамене, литры выпитого кофе и город, как-то исподволь превратившийся в весенний.
Самое нелепое, что это была даже не тюрьма моей головы - но тюрьма головы чужой. Удивительно, как мир умеет замыкаться для тебя на ком-то одном - просто ещё каком-то живом, с его демонами и воздушными замками. Удивительно вдвойне - то, насколько мир при этом неразборчив.
Мне тут говорят, писатель должен быть в какой-то степени несчастен. С моей любовью растить себе беды внутри себя самой - из меня ещё может получиться писатель, дамы и господа.
Но я понемногу возвращаю себе себя. Очаровываюсь звуками чужого языка, в котором даже список местоимений звучит как заклинание. Добавляю в чай шалфей и мяту, провожу ночи за переводами, не считаю дней, строю планы побега и - счастливая! - забываю сны раньше, чем делаю первый глоток воды с утра. Иначе не знаю, как ходила бы в голове с тем дивным параллельным миром, который там вижу.
На конференции, где мы представляем свои наработки по ВКР, в голову отчаянно стучатся строчки Арчета. "Ты в общем любишь литературу. Литературу, не болтовню". И как-то ясно понимается, что нужно бежать и не оглядываться. Да, с этой кафедры, практически из семьи, сделавшей меня такой, какая я есть. Мне хорошо с ними, но, но, но. То, от чего ты счастлив, должно заканчиваться, пока ты ещё счастлив. И никак иначе. На парте в 111 аудитории выцарапано неуклюже округлым почерком: "Wir waren Kameraden, wir zogen in den Krieg", мне смешно и грустно. Одногруппница рыдает на глазах у комиссии, пересказывая борхертовский текст - тот самый, мой, экзаменационный. Тем январём я окончательно погрузилась куда-то в чужую бездну. Как раз где-то между стылыми университетскими коридорами и анализом чёртовых "Ворон". А потом Кристина читала свою работу, запиналась, всхлипывала - а я будто бы освобождалась от сонного оцепенения, в той же аудитории, под те же строчки. Кольцевая композиция, а, Вольфганг бы оценил.

@темы: изнанка, мракобесие и джаз

07:52 

morning dew

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
And those marks are just a sign of something true
you witnessed in your time
Of something new, like the start of something fine
Like morning dew love will come again to you(c)




Воскресенье у родителей - это безудержный сон до обеда, и день, проведённый на маминой кухне: рассада на окнах, запах чая с бергамотом, приходящие к ней на этот чай подруги и моя адова пропасть работы. Диплом хочется взять - и переписать к чёрту заново, перекроив почти всё и костеря себя последними словами: на самом деле, только когда количество приложенных усилий начинает робко переходить в качество, у тебя вдруг волшебным образом раскрываются глаза на то, как надо было. И надо было - не так. Так что ближайшие пару недель я буду работать, как проклятая - но быть потом в состоянии ответить за каждую запятую.
Ещё воскресенье дома - это новая книжка Фрая, которые всегда так вовремя. Каждый раз такой радостно-тревожный звоночек: ты ещё помнишь, что жить можно "весело и зловеще", а не так, как ты здесь? Ты ещё помнишь, что правильно для тебя и существенно для тебя лично?
Теперь опять да. Спасибо, Макс.
Уезжаю из дома в рассвет, зябко ёжась на зависшую над домом луну, с клетчатой сумкой через плечо. Каждый раз себя чувствую как сбегающий из дома подросток. И не могу заставить себя заснуть, пока не пронаблюдаю восход солнца от начала и до конца. Ехать на заднем сиденье, клевать носом, периодически чуть не падая на спящего рядом Бубниста: Сашка водит так, что приехать домой целым - каждый раз дополнительный и существенный повод для радости. Длинный свёрток у Бубниста на коленях, завёрнутый в местную газету и смахивающий на палку колбасы, когда я решаюсь с опаской потыкать его пальцем, оказывается букетом нарциссов. В наушниках Поэты поют мне, что love will come again to you, и я отчаянно им верю. Потому что это же очевидный вывод: апрель, побеги из дома, я - непутёвый подросток в рваных кедах, я не могу не быть влюблена - в жизнь, в людей, во всех обаятельных мерзавцев подряд, в немецкую послевоенную прозу, в рассветы, во всё вокруг.
Город солнцем наполнен вровень с краями. Пока меня не было, меж трамвайных рельс успела вырасти трава.

@темы: изнанка, i will learn to love the skies i'm under

00:39 

сантименты

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
он играет им всем, ты играешь ему,
ну а кто здесь сыграет тебе?(с)




Прекрасный, мороковый, ветреный апрель - треплет полы пальто, путает волосы, и в голове сразу начинают стучать эти мелкие молоточки: it's adventure time. Пакуй рюкзак, меняй струны, включай Lifehouse в плеере - чтобы всё как тем давним железным летом: хрустальной, ледяной чистоты утро, дорога в университет и "Everything" в наушниках; те моменты были - твой абсолют, ты не повторишь их, но можешь пройти где-то по краю, задеть локтем, почти на излёте - и всё в тебе задохнётся от тоски по прошлому, прекрасному именно тем, что его не переиграешь и не повторишь.
Вечный апрель - ноздри раздуваются от запаха прелых листьев и молодой травы, земли и дыма. Закрываешь глаза, выдыхаешь и вспоминаешь, что такое смирение, очищенное от религиозных удушающих ассоциаций - это про такой основополагающий принцип, такой способ жить жизнь: когда осознаёшь себя, как сумму полученного опыта, а опыт перестаёшь оценивать по шкале "хорошо-плохо", только по шкале "помогает-мешает расти". Нащупываешь эту точку равновесия внутри, внутренне улыбаешься - и становишься потрясающе невыносим, потому что неубиваем. Поцелуй, затрещина, протянутая над обрывом рука - всё одно. Всё - жизнь, осязаемая, здесь-и-сейчас, ранящая, комком стоящая в горле, по-птичьи полётно лёгкая, твоя. Жаль, такие моменты исчезающе редко ловятся. Но насколько же это лучше, чем ничего.
Шаг за шагом отвоёвываешь у окружающих тебя(и прекрасных, бесконечно прекрасных) людей право быть. Неудобным, усталым, саркастичным, неловким, смеющимся невпопад, наступающим на собственные шнурки и не попадающим в ноты, растущим и меняющимся. Не таким, каким тебя однажды запомнили и вписали в свою картину мира. Быть живым. Удивительно, как трудно это себе позволить, как неподъёмна сама мысль об этом: ты имеешь безусловное право быть, любое твоё проявление в мир - законно, твоя свобода - законна, пока не мешает свободе других. Ты - да, можешь. С восторгом пересказывать последнюю прочитанную книгу по теории перевода, не интересную никому, кроме тебя самого; анализировать Борхерта; гулять без шапки; копаться в грамматике иврита и вешать портрет Бен-Иегуды над кроватью; быть филологической девочкой, говорить "отнюдь", "увы" и "извольте", и быть при этом вполне в состоянии забить гвоздь или прошагать сто километров с рюкзаком на плечах; знакомиться с бездомными котами; читать наизусть Лорку и сочинять миры; тысячу раз ставить на повтор stairway to heaven и писать сколько угодно плохих стихов. Всё, что ты любишь - это ты, всё, чем ты являешься - уже есть, уже существует - и имеет на это право.
На первых курсах университета мечталось о сверхлюдях, рыцарях без страха и упрёка с хризантемами в петлицах и томиком Кафки под мышкой. Теперь мечтается только про долгий одиночный поход и небо, полное звёзд, а от людей - если всё же дойдёт до людей - хочется только принятия. Будь каким хочешь, только позволь мне быть тоже. Не ограничивай меня, не определяй, не говори, что мне свойственно, а что нет, что моё, и что моим быть не должно. Я не прошу тащить меня на руках через эту пропасть - только не толкать меня, пока я над ней балансирую.
Пахнет дымом - и в дорогу хочется так, что горло перехватывает.

@темы: изнанка

19:18 

в белом пальто

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
I leave here believing more than I had
and there's a reason I'll be,
a reason I'll be back(с)




В такие морозы пьётся много чая, слушаются старые, прочно ассоциирующиеся с летом песни, и ещё думается о всяком.
О том, например, как люди любят усложнять себе всё, чем живут; насколько недостаточно просто знать, как сделать правильно; до какой степени нежелание делать кому-то плохо ничерта не решает, дамы и господа. Нам холодно, страшно и ничего не понятно, мы пытаемся много жить, узнавать и любить, а на деле только боимся много: людей боимся, оставаться одни боимся, а больше всего боимся делать хоть что-то с претензией на смелость.
В моей жизни так много людей - ярких, настоящих и требующих к себе внимания - что почти не остаётся меня самой, но когда случаются дни внутренней тишины - я вспоминаю, где мои границы.
На самом деле, это один из самых важных уроков для каждого, кто страдает этой гипертрофированной тягой ко всяческого рода эмпатии: осознать собственную точку невозврата, до которой попытки принимать и понимать ещё уместны, а уже после - уместно только умыть руки, и, взмахнув белым плащом с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой удалиться восвояси под Эдди Вебера в плеере.
Будем считать, что у меня по этой дисциплине выстраданный зачёт после пары-тройки пересдач кровавых, как Варфоломеевская ночь.
Открыв вчера совершенно случайным образом фраевскую "Книгу Одиночеств" зацепилась за мысль о том, что мы все живём эту жизнь так, будто это - только репетиция чего-то настоящего, генеральный прогон, не стоящий того, чтобы действовать в полную силу. Настоящее предположительно должно начаться потом, и это мифически прекрасное "потом" страшным образом обесценивает всё.
Милые-дорогие, как бывает чертовски страшно осознавать, что именно оно обесценивает. Этот морозный прозрачный белый синий розовый рассвет над Политехом в твоём окне. Первую чашку чая с утра. Песню вполголоса на двоих на троллейбусной остановке. Холодные университетские коридоры, перерывы на кофе, долгую дорогу домой в сгущающихся зимних сумерках, когда от недосыпа, холода и кофеина чувствуешь себя, как во сне. Саднящие от струн подушечки пальцев.
Сколько осязаемой, настоящей и твоей до последнего вдоха жизни ты проживаешь внутри собственной головы, эй.
Куда это годится?

@темы: изнанка, мракобесие и джаз

00:41 

еретическое

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
Горе мое, пыль земная пусти меня,
Небеса голубые, бездонные, смилуйтесь.(с)




В каникулы, в мороз, в добровольной отшельнической тишине родительского дома, между прописями и пирожками, в забытом и густом, как варенье, ностальгическом уюте очень хорошо вспоминается. Где-то внутри эта дорога ещё отдаётся во мне - гулким дрожащим гулом басовой струны под пальцами, ещё помнится заметками в телефоне, обрывочными словами чужого и волшебного, волшебного и бесконечно чужого языка.
Рассвет в Тель-Авиве, ветреный и солнечный, пустой и закрытый в шаббат автовокзал, Бочарова в плеере, автобус до Иерусалима - дух захватывает от самого звучания этого словосочетания. Никогда не была религиозной, и, пожалуй, никогда не буду, но - какая-то часть меня всё ещё любуется улицами Старого Города, всё ещё бродит где-то в холмах вокруг Иерушалайма, всё ещё там и всегда будет там - вечно, всегда.
По дороге в золотой город останавливаемся в каком-то совершенно нелепом кафе с огромной статуей Элвиса Пресли перед входом, с его песнями из всех динамиков, в нарочито американском стиле. Кофе на заправке - это клише, но из тех, что всегда мне нравились, так что я почти соблазняюсь, но заправка стоит на холме и с неё такой сумасшедший вид, что я забываю даже о кофе.
В моей экскурсионной группе - высокий парень с аккуратной бородкой-клином, длинными волосами, узким лицом и всепонимающим печальным взглядом пророка; парень, страшно кое-кого мне, еретичке, напоминающий, так что не коситься в его сторону становится иногда почти невозможно. В одном из храмов экскурсовод указывает жестом на выложенную в плитке пола звезду, мол, в этом самом месте по легенде некогда стоял Христос - я оборачиваюсь, и вижу там своего Иешуа в нарочито бесформенном "хемингуэевском" свитере, нелепого, печального и до боли прекрасного в своих нелепости и печали. Усмехаюсь про себя: у моей судьбы определённо есть чувство юмора.
В Храме Агонии аметистовые витражи, звёзды и оливковые ветви на потолке, а за стенами - Гефсиманский сад, и я хожу везде молча и очень сосредоточенно, чтобы не расплескать переполняющую меня легенду. И какая-то часть меня до сих пор чувствует её эхо - не голос даже - тень голоса - бодрствуйте.
И я стараюсь, я честно стараюсь. Так, как умею.
Так, как решила тогда, когда ехала в экскурсионном автобусе, прислонившись виском к стеклу, и смотрела, как тьма накрывает ненавидимый прокуратором город.

@темы: изнанка

20:36 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
И то, что было, набело откроется потом
Мой рок-н-ролл - это не цель и даже не средство
Не новое, а заново, один и об одном
Дорога - мой дом,
И для любви это не место(с)




Давно мне не было так трудно ловить за хвост уносящиеся куда-то дни, но сейчас - просто невозможно что-то с этим поделать; я живу, не касаясь земли, по мёрзлому асфальту хожу, как по небу, и ничего вокруг себя не вижу. Чувство столь же пьянящее, сколь и пугающее, поэтому я снова здесь, наверное, надо же хоть как-нибудь заземляться, самой себе рассказывать, чем живу: я же даже не осознаю сейчас, если себя саму не спрошу.
А, собственно, чем?
Я о многом могу рассказать из того, что составляет сейчас мою жизнь. Вот про это низкое ноябрьское небо, например, про разные города и их одинаковые вокзалы, про новых людей и старых людей, которых ты открываешь для себя заново. Про прописи на иврите и книги на белорусском, про то, как читается Spiegel с утра, и смотрятся видео с TED по вечерам, и какой сумасшедшей стала учёба: Генрих Манн вместо завтрака, Теодор Драйзер вместо ужина, анализ текста вместо полноценного сна. И где найти время, чтобы подумать о собственной жизни, если думать нужно о том, какие тематические блоки можно выделить в очередном эссе Зигфрида Ленца и почему? И практика, и опять длинные коридоры гимназии, только теперь обходится без следов от мела на манжетах, на этих досках давно уже пишут маркерами, и это как-то убавляет процессу очарования на несколько пунктов. О том, что найденная внутри точка равновесия заставляет чувствовать себя неуязвимой. О том, как быстро и непредсказуемо меняются мои планы на будущее. О том, как ошеломляюще меняют жизнь простые и всем известные привычки: бегать по утрам; пить воду; подумать, прежде чем сказать.
У меня много слов накопилось. Но сегодня я хочу рассказать о вокзалах.
===
Так уж сложилось, что оба вокзала в моём городе - и ещё парочка в других городах - хорошо знают меня в лицо. И я мало что люблю так же, как вот эту вот вокзальную суету, поправлять рюкзак на плече, переминаться с ноги на ногу на платформе, куда-нибудь уезжать. Но совершенно особенные настроения случаются, когда ты приезжаешь на вокзал один. Даже если отъезд предстоит недолгий, тут важно только одно условие: тебя никто не должен провожать - и никто не должен встречать. Тогда получается именно то, что получается, такой идеальный экзистенциальный коктейль: булгаковская тупая игла в груди, борхертовская Sternverlassenheit, время для нечеловеческого спокойствия и нечеловеческого же, арктического, или, если угодно, космического холода. Карельское пасмурное небо, вороны под ним. Или - мокрая, чёрная от воды мостовая моего Хамбурга. Die Krähen fliegen abends nach Hause. Ich habe kein Haus mehr, keinen Weg, keine Liebe, um mich zu schützen. Im November bleibt jeder allein. Небо спускается ниже и накрывает нас с головой. Что нам делать с пьяным матросом? Что нам делать с мёртвым матросом? Что нам делать со мной?
Хриплый неровный гранж в наушниках, грязь на носках ботинок, вздёрнутый подбородок; сам себе не брат, подставляешь ветру обветренные губы.
И чувствуешь свободу. "Мы не мёртвы, не живы - мы в пути". Пока ты в дороге, ты никому ничего не обещал, никому ничего не должен, ни от кого ничего не ждёшь, и тебя никто не ждёт, так что можно не спешить. Ты никому и ничему не принадлежишь.
От всего этого становится весело и холодно одновременно. И в этом определённо что-то есть, и всё бы ничего, если бы не неотвратимо следующий за опьянением откат: потом довольно-таки долго чувствуешь почти физическое отвращение от необходимости быть с кем-то рядом, поднимать глаза, пожимать руки и отвечать на звонки. Привыкнув за вечность дороги быть немым и бесплотным, чувствуешь почти физическую, явственную боль от чужого вмешательства. Которая, конечно, проходит, но всё же, всё же, всё же.
Возможно, каким-нибудь ранним июньским утром, выпив на платформе горчащего кофе из термоса, я поправлю рюкзак, сяду в очередной поезд - и просто решу не приезжать назад.
Никогда не приезжать назад.

@темы: мракобесие и джаз, изнанка

18:57 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.


Бог пожимает плечами: прости, се ля ви,
всем нам, похоже, придётся гореть в аду.
я от тебя ни пощады не жду, ни любви,
а от него - так давно ничего не жду.

в том его замысел: нам с тобой - бога нет.
вместе, zusammen, together - мы сами - бог.
я не люблю тебя, просто ты чистый свет
каждой из всех моих спутанных злых дорог.

личная stairway to heaven, вино и хлеб.
тихие воды, как водится, глубоки.
слышишь? беда моя ждёт на своей скале,
волосы чешет и гонит туман с реки.

мне про тебя бы на всех языках молчать
(ведь не ждала же - ни жалости, ни любви).
зря лишь пыталась осесть, да зажечь очаг.
руту шукала даремно в густiй травi.

роза ветров проступает сквозь карту вен,
ты не спасёшь от неё.
не ходи к реке.
песни её в затуманенной голове
стали привычны, как тяжесть весла в руке.

ныне любая дорога - железо, соль,
северный ветер да крик перелётных стай.
смерть и любовь неизбежны, как мы с тобой,
как неизбежное, выцветшее "прощай".

звёздный мой брат, как же ноет игла в груди,
берег перед рассветом - туман и тишь.
если вдруг я попрошу тебя: "приходи" -
будь милосерден, прошу тебя.
не услышь.

6 августа 2016

@темы: изнанка, огненный меч по гарду в ножнах моей груди

18:42 

good bye, summer

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
Лето заканчивается сегодня. Когда допишу этот пост - может, выйду ещё проводить солнце, пообниматься на прощанье с собакой и посмотреть на лес напоследок. А потом заварю себе чая с чабрецом, и покончу с ностальгией. То, что должно было быть пройдено - пройдено, выводы сделаны - осталось только признаться в этом себе - дорога вперёд размечена, а рюкзак собран. Пожалуй, я никогда ещё не чувствовала так явно это ощущение рубежности текущего времени, этой осязаемости границ, к которым я подошла так близко. Вот уже почти.
Понемногу очищаю родительский дом от следов своего присутствия. Как герой на мой вкус чересчур романтичных фильмов, складываю собственное прошлое в картонные ящики и снимаю постеры со стен. Четыре года не жила здесь, а только наведывалась на каникулы, но, чёрт возьми, как же здесь всё ещё много меня. Кажется, последний университетский год будет посвящён попыткам сократить личное имущество до необходимого минимума. Укладываю книжки по коробкам под Green Day, которых не слышала, кажется, со старших классов школы. "99 revolutions", "wild one" и, разумеется, "wake me up when september ends". Почему-то приближение сентября вечно заставляет меня чувствовать себя уезжающим из дома подростком. Много ли изменилось с тех пор?
Лето было весёлым, трудным и безжалостным. От лета остался ворох неровных воспоминаний, ряд новых знакомств, окрепшие плечи, знание о том, как холодна Ладога - даже на изломе лета - плюс пара-тройка кардиограммных, битых рифмованных строчек, плюс заплатка на рюкзаке, плюс плейлист, под который хочется уезжать в прозрачный июньский рассвет и чувствовать себя бесконечным, неубиваемым и вечно молодым. Да и как ещё себя чувствовать, когда лето лежит перед тобой - такое же вечное и безмятежное, как ты сам? Уроков серьёзнее, пожалуй, на меня ещё не сваливалось. Мир ухмыляется и щурит длинные лисьи глаза, пока я судорожно исписываю конспектами поля, стараясь запечатлеть и осознать хотя бы малую толику.
Я теперь умею терпимость и снисходительность, наверное. Стало до смешного просто понимать, что мысли любого человека крутятся в первую и главную очередь вокруг него самого. И глупо упрекать кого-то в эгоизме. Наоборот - любой неэгоистичный поступок с чьей-либо стороны стоит воспринимать благодарно. И самая правильная тактика здесь - ни от кого ничего не ждать. Не оттого, что все вокруг - самозацикленные ублюдки, а ты - страдающий герой в белом пальто. Просто потому что так уж мы все устроены.
Теперь я умею отслеживать собственные мотивы и понимать, где по-настоящему чувствую усталость и боль, а где становлюсь заложником жалости к себе. О, запасы жалости в отдельно взятом человеке могут быть воистину неисчерпаемы, вот он - рог изобилия, бесконечный, неисчерпаемый ресурс. Хорошо бы сказать, горшочек, мол, не вари - и прекратить это чувствовать раз и навсегда. Но увы.
Наступающий сентябрь пахнет дорогами и яблоками в траве. На днях пойду последний, наверное, раз покупать тетрадки в рамках подготовки к новому учебному году. Есть в этом обряде что-то до боли родное и сентиментальное. А потом пойду пинать листья под "boulevard of broken dreams". Хочется ещё чуть-чуть продолжить быть упёртым подростком, забыть про уроки, так настойчиво предлагаемые миром, и брести куда-нибудь, не разбирая дороги.
Лето было - горячий ветер в лицо, дороги и вёсла, капризная Ладога, капризные ученики, грибные дожди, долгие прогулки и почти судьбоносные разговоры; лето было сплошным испытанием на прочность там, где не было долгим горячечным сном; теперь я умею ставить палатку на голых камнях - и черпать силы из чистого горя; теперь я знаю о себе на порядок больше того, что знала три месяца тому.
Лето было ярким и злым. Но его больше нет.

@темы: изнанка, i will learn to love the skies i'm under

14:57 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.


Такое специальное время, чтобы оглядываться и скучать. Последний шанс выдохнуть перед забегом, который обещает стать решающим. Пока ещё есть время, я ухожу в лес, нахожу поваленное дерево, и просто дышу, или валяюсь в траве, глядя, как раскачиваются верхушки сосен; выбираю из волос иголки, учусь размеренному дыханию и осознанности; делаю чай со зверобоем, стираю рюкзак, перечитываю Гоголя.
Скучаю по Карелии, по ледяной Ладоге, даже по пыльно-зелёной Сортавале; только на севере маленькие города умеют вот это бесхитростное очарование, честность очень простой жизни, простор улиц и зелень короткого лета. Скучаю по веслу в руках, по запаху костра от волос и куртки, по лежащему на воде туману и выныривающим прямо перед носом байдарки усатым нерпам, по поздним закатам, скалам и чайкам; по каждой возможности почувствовать себя слишком живой.
Скучаю по железному лету, запаху раскалённого на солнце металла, по подстаканникам и форменному галстуку, по вечному сигаретному дыму в тамбуре, по носящимся по вагону детям, сходящим с ума от скуки; по пассажирам-туристам, с трудом помещающимся в вагон со всем своим скарбом; по каждому из тех, с кем встречали рассвет, стоя на платформе в какой-нибудь Кондопоге, кутаясь в шерстяные казённые одеяла. Скучаю по возможности так близко смотреть на чужих людей, которые проходят через твою жизнь так быстро - но имеют так много шансов оставить в ней след надолго; я помню их имена, помню, о чём и как мы говорили, наблюдая в пыльное окно бесконечные километры железных дорог. Теперь любая моя дорога - железная, то лето сделало меня мной.
Где-то по окраинам ночами воет волк: я слышу его довольно отчётливо, если засиживаюсь допоздна.

@темы: изнанка, fernweh

23:29 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.


Город в душном мареве плавает, плавится, воздух дрожит, золотой от солнца, липового цвета и просто так, потому что лето неубиваемо и неотменяемое, как бы там ни было. И это один из главных его уроков: будь стойким и вечным, и звонким, как струна. Идёшь себе, и иди. И не забывай улыбаться. В плеер новых музык на новых языках, к ссадинам на коленках - подорожник прикладывай, в сумку термос с мятным чаем - и вперёд на подвиги. Летом все умеют подвиги: уходить из дома, теряться в лесах, разводить костры и шаманские пляски вокруг костров; собственная судьба лежит на плечах лёгкая, как птичье дыхание.
Ничего-то тебя не берёт.
Ни тревожные звонки из дома, после которых глаза раскрываются резко, как после кошмара; ни чужие драмы, ни собственные демоны, ничего. Идёшь себе, да идёшь. Под какого-нибудь Эда Ширана в наушниках. В рваных кедах. И чувствуешь себя ровесником миру и братом ему.
Хочется собрать рюкзак - и в дорогу. Снова научиться быть живым и лёгким, и ничего на свете не бояться. Искупаться в Волге, сгореть под июльским солнцем, спать под звёздами и не думать о том, что утром ещё гладить рубашку, с кем-то встречаться, мучительно подбирать слова. Хочу холодных рассветов, весло в руках, и чтобы волосы пахли ветром и дымом. Очень многого жду от этих походов, очень. Наверное, даже слишком, но ничего не могу с собой поделать.
С наступлением темноты живу исключительно на подоконнике, смотрю на бледную луну в ведьминских каких-то клочковатых тучах - привет, Мидсаммер! - завожу пару-тройку двойников-отражений в оконных стёклах и пью с ними ромашковый чай. Слушаю Scorpions, самые старые из их песен - такой явный привет из детства. Брат, помнится, ходил и ворчал, что нельзя слушать песни, смысла которых не понимаешь. Прошло десять лет, я - филолог, и искренне с ним согласна, а он продолжает бессовестно не понимать дальше. Вечно мы с ним расходимся, что бы ни делали. Но это не то чтобы совсем уж плохо.
Если копнуть глубже - не плохо совсем.

@темы: изнанка, неотменяемые

01:27 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.


Как-то резко всё понеслось - в еле переносимую жару, грозы на рассвете, дедлайны один за одним. Запахи дождя и цветущей липы, фруктового чая и розмарина, ветер - порывами, подушечки пальцев ноют от струн, стол предсказуемо завален конспектами, эссе и анализами тысячи текстов. Выражать мысли по-немецки теперь кажется легче, чем по-русски - это долго не продлится, конечно, но всё же забавно.
Всё это июнь - серебристые тополя, пальцы, перепачканные черешней, ссадины на коленках; июнь - васильки и звёзды, Фрай в сумке и самые смелые планы на ближайшую вечность.
Фрай и в самом деле был и остаётся для меня чем-то вроде личного лекарство от смертности. Когда дни становятся тягучими, сердце - тяжёлым до невозможности, а реальность - непереносимо неподатливой, он выручает меня в два счёта. Главное - добраться до книги, и пожелать, закрывая глаза, чтобы всё преисполнилось смысла. И всё - мир снова твой. И этот вечер, и ветер, и жасмин, и закат над шпилями костёла, ставший почти невесомым шаг и лёгкое дыхание. Он как-то удивительно действенно напоминает мне, как у человека должны быть расставлены приоритеты - и я начинаю жить осознанно, весело и зло. Он делает меня любопытней в сто тысяч раз, а ещё сердечней и безжалостней одновременно. Не знаю, как это выходит - но ведь выходит же! Просто сэр Макс вытворяет с моим сердцем что-то такое, что оно обретает способность вмещать в себя всё. Жаль, не вечно. Но, если помнить про этот личный витамин бессмертия даже в тёмные времена и принимать вовремя - вполне можно жить вечно.
Чем я и занимаюсь прямо сейчас. Читаю сказки, слушаю арфу, царапаю на полях злые стихи, постигаю непростую науку не присваивать себе людей. Чужая свободная воля - святая, в общем-то, штука, но - небо мне свидетель - какая же раздражающая временами! Хотя когда тебе поддаются - с обречённым смирением, разводя руками, улыбаясь заискивающе, улыбаясь виновато - раздражает куда больше. Пусть лучше будут неподатливыми и упёртыми, чем никакими, я переживу.
На что только не пойдёшь временами ради всех этих раздражающе прекрасных живых вокруг.

@темы: изнанка, неотменяемые

22:18 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
и тополя уходят,
но след их озёрный светел(с)




Холодный июнь: от волос пахнет дождём и акацией, от пальцев - металлом струн, в комнате - зелёным чаем и ветром. Ступаешь, не касаясь земли, сам себе не брат, отмечаешь короткой зарубкой-шрамом каждое мгновение, оказавшееся слишком прекрасным, чтобы быть: изломанная ветка жасмина, парящее в воздухе голубиное перо, чистый гитарный аккорд из окна напротив - все твои нехитрые сокровища, всё что запомнишь, сможешь унести в карманах непромокаемого плаща - твоё навеки. Как жить с этим всем планируешь?
Становишься сам себе строжайшим наставником и судьёй: здесь можно было бы держать удар дольше, тон - ниже, а мысли - в большем порядке. Смотришь на людей, которых привык, вслух и мысленно, спокойно называть своими, привык мириться со всем их несовершенством, всеми мелкими несоответствиями тому, как ты себе их придумал. Смотришь - и понимаешь, насколько они больше тех рамок, в которые ты всё это время упорно их впихивал. И спрашиваешь себя: а заслуживаю ли я - их всех, вот так, одним большим набором в подарочной упаковке? И сам понимаешь, что нет. Но твой чудесный, дурацкий, весёлый и жестокий мир не слишком зациклен на вопросах справедливости, он столь же щедр, сколь и непостоянен. С ним главное что - научиться всему радоваться и ничего не считать своим. Как только отказываешься цепляться за что бы то ни было - становишься потрясающе неуязвим. Хотя откуда бы мне знать, по сути? Я же не волшебник в этом плане - да и ни в каких других планах не волшебник, just to be honest - я только учусь. С другой стороны, в такого рода уроках упёртости мне не занимать - упёртость заменяет мне и концентрацию, и гордыню, и способность превращать себя в пущенную стрелу.
Потому что это - главное, чему я хочу научиться. Ничем не владеть, никого не жалеть, жить вечно восхищённым, весёлым и злым поэтом этому миру. И быть как он, а значит - не стоять на месте, не быть одним и тем же.
Третья чашка чудеснейшего чая, ветер в открытое окно. Суматошная жизнь общежития, хлопающие двери, бьющиеся стаканы, слёзные истории и песни. Такая прекрасная дурацкая жизнь.

@темы: изнанка

15:10 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.


А я что? Всё ещё здесь, не считаю ни шагов, ни вдохов, катастрофически не успеваю разговаривать хотя бы с собой о том, чем живу. А хочется сохранить побольше этих цветных осколков, этих летучих минут: как выскальзывает из рук весло, как ладони потом пахнут алюминием и водой, как грустно и здорово каждый раз возвращаться домой. Со всеми этими переездами стало кристально ясно, насколько я сама себе дом. Весь этот нехитрый уют, бумажные журавлики, чай с травами - дом-призрак, вырастающий вокруг меня сам по себе везде, где я есть хоть сколько-нибудь долго.
Время птиц, ветра в распахнутое окно и перемен столь долгожданных, сколь и болезненных. В мае, как и в ноябре, в какой-то момент остаёшься один на один с собой, измученный приступами жажды тепла, останавливаешься на открытом ветру. И замираешь на вдохе, чувствуя, что этого голодного, тянущего чувства в груди больше нет. Как оно просто перестало быть, как точка равновесия внутри нашлась сама по себе, так естественно, будто была всегда.
И ты готов к километрам впереди, и от твоего бесшабашного, злого веселья поднимается ветер.
И горизонт кристально чист.

@темы: изнанка

21:26 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.


Медленные, мягкие, чёрно-белые дни, разъезды по городу, вечно мокрые ботинки и, возможно, последние настоящие снегопады: крупные эти хлопья снега в предрассветном сумрачном городе, забивающиеся под капюшон, ненадолго закрывающие мокрый асфальт, льнущие к лицу. Низкая и широкая чашка, кружащие по дну чаинки, тонкий сливочный запах. Мокрый, встрёпанный ветер в открытую форточку.
Светлая школа, широкие коридоры и слишком много жизни вокруг. Впервые по-настоящему стою по другую сторону учительского стола, это прекрасно и страшно. Когда мы уходили на практику, нам было сказано: вы вернётесь другими людьми. А я, кажется, просто не вернусь, я останусь ходить этими коридорами, черкать в этих тетрадках, убеждать, объяснять, искать способы сделать лучше. Хоть что-то сделать, чем-то остаться в них жить. Я учу немецкому языку мальчика-трикстера(узкий нос в россыпи веснушек, хитрющие ореховые глаза), и девочку с оленьим взглядом, мальчика по фамилии Вагнер("Вагнер, к доске" - ооо, вы представляете, каково мне это произносить?) и девочку с голосом, похожим на позёмку или шуршание листьев - сухой, царапающий, на грани слышимости звук. Они улыбаются, когда заходят в класс, они следят за каждым моим движением, я отражаюсь в них, как небо в прозрачной воде, и мне отчаянно страшно оказаться недостойной такого доверия.
У жизни в руках длинный железный нож, она сама от себя отсекает лишнее, и слёзы не спасают от боли, а боль не спасает от мыслей. Спасают время и сигареты. Время моё, моментальные фотографии, размытые стоп-кадры: вот я надвигаю на лоб капюшон, вот покупаю кофе, вот оскальзываюсь на льду. Вот медленно выдыхаю, вот забываю кому-то присниться и этот же кто-то забывает присниться мне, и приходит ветер, и становится легче. Сигареты чужие: за эту долгую зиму я выучилась курить, но так и не научилась получать от этого удовольствие. Поэтому я просто смотрю, как люди вокруг меня щёлкают зажигалками, жадно вдыхают дым, пахнут потом терпко дымом этим и молчанием, поделённым этой сигаретой ровно на двоих, и я потом тоже из-за них этим дымом пахну, и волосы, и куртка, и ветер вокруг, и это тоже, как ни странно, помогает дышать ровней.

@темы: изнанка

22:26 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.


Монохромный мир, в нём зачёты, трамваи, ученики, книжка по пластической анатомии, дочитанные "Будденброки", пар над чашкой, немецкая грамматика, метели и долгие сны. Хочется щуриться и надвигать капюшон до бровей, хочется хрипловатого гранжа и квинт-аккордов, а ещё согреть уже окоченевшие пальцы, вспомнить, как складывать бумажных журавликов, и уйти жить в лес.
Постигаем искусство принимать мир, как есть. Стоит уже успокоиться на мысли о том, что ничего и никогда не бывает "как раньше", стоит перебеситься и принять изменившиеся правила игры - и всё снова приобретает это хрупкое, почти болезненное ощущение равновесия. И оно совершенно не про тупое смирение, не про отказ от борьбы; оно про понимание: в этом мире не так уж и много вещей, которые по-настоящему имеют значение. А ты здесь, в своих метаниях из угла в угол, весьма забавен, без сомнений, но тратишь нервные клетки зря. А это, говорят, не слишком способствует обретению душевного равновесия. А ещё оно совсем не про "сцепить зубы и терпеть". Оно про "выйти на улицу, упасть лицом в сугроб, вынуть лицо из сугроба, посмотреть, щурясь, на растрёпанных ворон, побыть собой и с собой". Побыть живым и с живыми.
Пью кофе на ночь, и сплю, как убитая. Пишу сонеты. Не жду весны. Смотрю сны, как плохой артхаус, без конца и начала.
Учусь всему, чему подворачивается возможность научиться.
А дело тем временем всё равно к Имболку, пусть даже его совершенно не хочется. А хочется сесть в пустой поезд и катиться через эти заснеженные равнины вечно.

@темы: изнанка

13:40 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.


Кто бы мог подумать, что так тоже бывает. Что вместе с дурацким, в общем-то, обрядом, с простой переменой цифр в календаре можно заснуть и проснуться кем-то другим. Не "начать новую жизнь в новом году" - выродиться в кого-то, кому твоя старая жизнь уже не подходит. Я не знаю того, что отражается в зеркале. Оно по-другому держит голову, по-другому распахивает глаза. Над его головой раскрывается с резким хлопком - как парашютный купол - бездонное, белое, ледяное январское небо. Небо честнее любых зеркал. И всё становится простым, чётким и ясным. Здесь слишком холодно, слишком непросто выжить для того, чтобы растрачивать себя так, как привыкла - на всё подряд, на весь этот ворох сладчайших цветных иллюзий, изящных кованых снов, хрупких кружевных надежд. Бросай это в снег. Всё бросай - и кружево, и бронзу, и винил, и слоновую кость. Придёт их время когда-нибудь ещё, или не придёт - ты узнаешь только если пройдёшь сквозь эту зиму, из самого сердца её вечного холода. А сделать это можно только налегке. Помнишь? "Собирать вещей не больше, чем входит к тебе в рюкзак, не заводить собак и детей". Всё просто, на самом деле. Бросай серебро и медь, бросай фарфор и шёлк, венок и веретено.
Оставляй железо, только железо здесь сможет тебя спасти.
Я, наверное, больше не сказочник. Или всё-таки сказочник, просто слишком уж недобрый. И если мне открывать границы - что из-за этих границ придёт?
Мои хрупкие мифы, ухмылка-оскал, ветер под перепончатыми крыльями. Я раньше понимала это не так. И была неправа. Мне - не людей защищать от чудовищ.
А ровно наоборот.

@темы: изнанка

душевный боезапас

главная