Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных


снова терять в пути княжескую печать,
браунинг и ключи от твоей двери.(с)
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
13:10 

das kann uns keiner nehmen

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
ткни пальцем в глобус, я не удивлюсь,
если ты попадёшь в меня.
а значит мы связаны.(с)




Час ночи, мы с Бубнистом валяемся на лавочках школьного стадиона, положив под головы рюкзаки, и наблюдаем персеиды. Где-то вокруг здания школы расхаживает в упор нас не замечающий сторож, болтает по телефону, светит фонариком, заходит внутрь и включает свет в столовой и в коридорах; мы стараемся разговаривать шёпотом. но для этого нам слишком смешно. Что-то есть в этом - заросшее футбольное поле, передаваемая из рук в руки бутылка сладкого домашнего вина, старые, со школьных же времён, песни 4 апреля(таки напугали сторожа своим вокалом, черти). И звёзды же. Я не успеваю загадать ни одного желания - половина из них успела превратиться в планы, про вторую как-то давно решилось, что миру виднее. Хотя я чуть ли не впервые действительно понимаю, чего хочу: прятаться в темноте от школьного сторожа, смотреть на небо - и ничего от него ждать. Самое прекрасное в жизни всё равно руками не удерживается.
=
"Ты ведёшь только один дневник? - внезапно спрашивает меня Маршал, - Я зашла и подумала, а вдруг есть ещё один. Где описывается всё. Типа, бесят су-ука, маршрутки лето-ом. Ну и прочая бытовуха. Где всё не так поэтично." И я складываюсь пополам, не удержавшись от того, чтобы совершенно непоэтично заржать. Потому что - да, у меня есть ещё один закрытый дневник, в котором я иногда пишу это вот всё. Заметки по Крыму, например. А там:
Было утро на автозаправке, был рассвет, меня потряхивало от холода и ещё немного - от щемяще острого чувства собственной неприкаянности: забираешься с ногами на сиденье, пытаешься унять дрожь, завороженно смотришь на солнце, совершенно пустой внутри. Едешь, смотришь, впитываешь; и чувствуешь себя маленьким ребёнком, заставшим рассвет в безбрежной степи, раздавленным красотой явленного ему мира и собственной неспособностью вместить её всю.
Горбатого - могила, как говорится. А вообще, дорогой мой Маршал, я скучаю по тебе и тому, как ты формулируешь. Когда мы опять пойдём пить кофе и вести тленные разговоры о будущем? Мне есть что порассказать.
=
Волей судьбы и завкафедрой попадаю волонтёром-переводчиком к семидесяти немцам, приехавшим к нам в рамках Freundschaftsfahrt - автопробега дружбы - вдохновлённого чудесным Ове Шаттауэром. И случается полтора суток какого-то удивительного и прекрасного хаоса. Вот один чудесный австриец машет руками, повествуя о том, как его убивает враньё о России в СМИ. Вот другой товарищ из Берлина показывает мне фотографии своей дочери - моей ровесницы и тёзки. Третий учит немецкому девочку с синими дредами в детском лагере, где нас кормят классическими столовскими макаронами(холодными) с котлетами и компотом. Четвёртый танцует под Despasito в толпе подростков. Я прыгаю перед огромной картой, пытаясь показать им, где Орёл - и не достаю(переводчик, учись прыгать, никогда не знаешь, что тебе пригодится). Мы стоим на ветру у немецкого военного кладбища в Беседино, и они подходят к нам по очереди - поблагодарить - тронутые и подавленные одновременно. Нас обнимают на прощание. Я их запоминаю, как запоминала пассажиров на 91м маршруте - скорее в глаза, чем по именам, но очень прочно. И тоже с непременными фотографиями и обьятиями на платформе, когда поезд уже уходит, и ты рискуешь вывалиться из тамбура, и хорошо, что начальство этого не видит.
=
Сразу оттуда еду в Железногорск, мы пьём шампанское по-гусарски в тёмном парке у озера и стараемся не вспоминать о том, что в следующий раз увидимся ой как нескоро.
=
Так оно и сохраняется в памяти - эпизодами, кадрами, карандашными набросками на полях. Как я читаю Виктуару начало "Отче Наш" на готтском и мы болтаем с ним о коммуникации во всём её разнообразии. Как мы с Л. сидим у огня и слушаем треск веток в лесу, обступающем нас со всех сторон.
На всё не хватает сердца, но оно откладывается где-то под кожей, наше общее прошлое, обрывки которого я и пытаюсь здесь ловить. Иногда что-то окликает меня голосом Сябра: "Тарья-Тарья", иногда прилетает внезапным сообщением от Н.("я тааак скучаю"). И чудесные Revolverheld напоминают в наушниках: das kann uns keiner nehmen - этого у нас никто не отнимет. И ведь да. Только это и остаётся неотменяемым.

@темы: неотменяемые

15:48 

безвременье

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
крылья ли мы, корабли мы,
будем по-новой живыми.(с)




Время для всяких открытий. О том, например, что с человеком можно проговорить полтора суток, с одним коротким перерывом на сон под лай собак - нужно только заварить побольше чаю, добавлять в него травяной бальзам каждый раз ближе к вечеру, и выбираться в лес - слушать птиц и собирать малину в горсть. Или о том, что поход тем спокойнее, чем меньше в нём участвует людей: в последнее время мне всё больше нравится число два. Позавчера мы лихо прятались по зарослям от безудержно желающих познакомиться проезжих таксистов, разводили костёр с почти-одной-спички и всё делали "всем лагерем"; сегодня мне, кажется, придётся сбежать из дома через окно.
Утром в лесу всё прозрачное и немое, дорогу перебегают лисицы и забежавшие сюда из деревни белые кошки; ты избегаешь произносить в этом храме хоть что-нибудь вслух с таким упорством, будто бы это - принятый гейс, а завтра - канун Самайна. После на камуфляжную куртку налипают паутинки - и отзвуки пережитой тишины. Всё выходит удивительно размеренно: то, как ты приносишь листья в волосах; как вычёсываешь шерсть жмущейся к ногам сторожевой собаки; как трогаешь пальцем веретено пылящейся у бабушки в кладовке прялки; как ущербная луна восходит над лесом, когда ты обнаруживаешь себя в самом его сердце, в кругу света от сыплющего искрами костра.
Время для открытий. Тело может бежать почти бесконечно, если забываешь вовремя себя пожалеть. Собственноручно разведённый огонь медлит тебя обжигать.
Тут чудесно читается Семёнова, пополам с Крапивиным; и слушается какой-нибудь Городницкий пополам с птицами, которые умеют кричать почти по-человечески в лесу перед рассветом.
=
Ветер скоро переменится. Настанет время развешивать географические карты по стенам нового убежища. Снова укладывать в картонные коробки своего Умберто Эко, и скандинавские сказки, и испанских поэтов. Учить колыбельные на идише в качестве зарядки для ума. Перехватывать стаканчик кофе между парой по немецкому в академической среде и лекцией по межкультурной коммуникации. Таскать невидимый значок "зануда" на лацкане пиджака.
Скоро. Но пока - отгорел закат, и полная луна облила лес зеленоватым мертвенным серебром. Если вы понимаете, о чём я.
=
А вы выйдете смотреть на звездопад?

@темы: изнанка

12:34 

мили

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
пам’ятаєш, ти загубив ключі у дворі
i від того іще довго не вертав додому.(с)




Пожалуй, ценность /осязаемость, верность, настоящесть/ любых отношений - дружеских ли, романтических или ученически-учительских - определяется не тем, сколько тебе готовы отдать, но тем, сколько хочется отдавать тебе. В последнее время много об этом думаю. Когда доплетаю фенечку, когда с трудом останавливаю себя в порыве дописать ещё пару-тройку страниц и без того объёмному письму, когда таскаю научруку на кафедру кофе и шоколадки с ромом, когда методично читаю книжки про подростков, чтобы самое лучшее и живое предложить потом ученику. Есть люди, вызывающие непреодолимое желание выдать им собственных метафизических потрохов сразу, объёмным таким пакетом: вот тебе полной мерой моего прозрачного нетопыриного ноября, немецкой литературы, ивритской грамматики, пройденных дорог и железных сказочек, смотри, это всё я. Есть люди, от которых с самого начала вырастает невидимый заслон: мы с тобой отдельно, моя древнерусская тоска - отдельно, не обессудь.
Когда перестаёшь мучиться чувством вины по этому поводу и позволяешь этой дифференциации происходить без твоего ведома вообще - становится ещё легче рассказывать, отдавать и петь. Будем считать, что чутьё работает лучше, чем некоторые диалоги, при всём моём уважении к диалогу.
Я тем временем читаю татарские сказки(со мной и не такое бывает) пополам с шестым "Гарри Поттером" и слушаю много песен на ріднiй мовi /не скажешь даже - на втором родном - потому что тут просто иное качество родного, не иная степень/. Пеку яблочные пироги, собираю травы и жду гостей. В этом году, видимо, придётся очень много прощаться, смиряться с внезапно возникшими между мной и дорогими мне людьми расстояниями. Борис Рыжий с полки напоминает мне о том, что в России расстаются навсегда; идите к чёрту, сударь, с вашим прекраснейшим фатализмом, возражаю ему я и запечатываю конверт. Расстояний не существует, то есть, расстояния не измеряются тем, сколько часов на поезде тебе созерцать поля и посёлки под Биттлз в наушниках.
Расстояния вообще не про это.

@темы: изнанка, неотменяемые

19:52 

слишком живые

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
наша кровь уходит в песок - позабудь её,
и она прорастёт тугою лозой.(с)




Так продолжается лето: меня называют Тарьей, кормят земляникой из горсти и зовут жить вместе. Так продолжаюсь я: сушу мяту и зверобой на веранде, стираю походный рюкзак и пишу бумажные письма. Впечатления от крымского похода пока настолько больше, чем я, что никак не желают оформляться в слова - это пока одно сплошное востроженное "ыыыы"; чувствую себя ребёнком, уставившимся в окно быстро-быстро едущей электрички, за пыльным стеклом которой - рассвет над лиманом, небо бесконечно, необозримо и пахнет солью. И оно в тебя не вмещается вот. Ни в тебя, ни в твой несчастный пятидесятилитровый рюкзак, даже если половину привесить на ремни и верёвки снаружи - всё равно не хватит, ни тебя, ни рюкзака, ни души. А потом оно как-то впитывается кожей, встаёт там, внутри, в нужные пазы, ты замираешь и выдыхаешь. Потом привыкаешь, что сердце отныне вмещает на одну бесконечность больше.
Потом приходится долго молчать, пока приживётся.
Потом оно станет текстом, конечно. У меня всё становится текстом. Вид с Демерджи, сбитые коленки, терпкий запах полыни и ночевки под крепостными стенами - тоже станут. Только чуть позже.
=
Лето мажет пальцы вишнёвым соком; лето получается - вне этого моего недельного крымского сумасшествия - несколько даже мелодраматичным. Если перебрать его детально и представить чередой стопкадров - получится такое классическое и лёгкое американское кино для девочек. Вот я куда-то бегу под ливнем с бутылкой вина в руке. Вот сижу на чемоданах в месте, куда уже никогда не вернусь. Вот варю кофе на кухне в шерстяных носках.
Всё это довольно-таки смешно - и вместе с тем умилительно - если смотреть на вещи достаточно отстранённо.
=
И в этом, наверное, вся соль. Довольно большая часть людей, знающих меня достаточно долго, знают про этот дневник. И почти каждый из тех, кто не втянулся в это тёмное дело (ха-ха) сам, хоть раз выдавал мне это сакраментальное надрывное патетичное отчаянное "зачем". А вот за этим. За возможностью отодвинуться, отбежать на расстояние разлёта осколков, вербализировать - не сплошным мутным горячечным больным потоком, как оно на самом деле чувствуется - а по возможности ровно и стройно, с оглядкой на людей, этот текст читающих. И на всё описанное с горних вершин, походя достигнутых, посмотреть.
И почувствовать себя практически неуязвимой на минуту.
Ну и запомнить, конечно: на улице вечер и ливень, на мне футболка насквозь, я с трудом отодвигаю тяжёлую дверь и усиленно сияю в лицо бармену, который на меня смотрит и ошарашенно, и с сочувствием одновременно. "Медовухи и не спрашивайте!" - встряхиваю мокрыми волосами. Он прибегает почти мгновенно - медовуха горячая и пахнет корицей. Я греюсь и подбираю слова для очередного из серии важных разговоров, хлюпая водой в красных кедах. Краем глаза отслеживаю бегущих куда-то под ливнем людей: мимо картинной галереи и парка, вопреки светофорам, лишь бы укрыться от разверзшихся ни с того ни с сего небес. Отслеживаю - и за секунду до того, как поднимаю на собеседника глаза, успеваю подумать о том, как иногда сама себе завидую.
Как не хочу, чтобы всего этого становилось меньше: ливня, боли, любви, гор и ветра в волосах. Вот этого вот всего, от чего себя ощущаешь слишком живой.
Для того и пишу, пожалуй. Нужно же куда-то девать избыток.

@темы: изнанка

18:51 

you've got the love

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
кто меня поднял да бросил во тьму,
а кто потом весь путь нёс на руках.(с)




Ну вот, опять я распускаюсь до патетичных этих вздохов и заламываний рук: ах, обидеть художника может каждый. Дамы и господа, не верьте мне никогда, и вдвойне не верьте тому, что написано в предыдущем посте. Все мои беды в том, что я, как всегда "больше упрямствую, чем люблю"(с)

А стоило бы наоборот. Потому что когда у меня в плеере выключается-таки Радиохэд и рассеивается туман перед глазами, когда находятся силы быть человеком, я встаю во весь рост и оглядываюсь - мне хочется запихнуть все эти мелочные слова о собственной оставленности себе же поглубже в глотку, запечатать губы воском и никогда в жизни ни единой мысли не вербализировать - не стоят они того, совершенно не стоят. Потому что пополам сгибает от жгучего, всепоглощающего стыда. Потому что если бы те, кто стоит вокруг, меня не держали - здесь просто некому было бы изображать мечту декадента, курить на балконе, щурясь, и что-то там сквозь зубы цедить про предательства.
Натурально - некому.
А они всё равно стоят и держат, люди, которые - каждый из них - настолько неизмеримо лучше и выше меня, что я каждый раз чувствую себя самозванкой.
Друг-викинг, который каждое (каждое, Карл!) утро звонит мне в шесть утра, чтобы поднять меня на пробежку; который "носит тяжёлое, чинит сломавшееся" и подхватывает под локоть за секунду до падения, и на все изъявления благодарности отвечает искренним изумлением: "А как по-другому?"
Л., к которой можно выскочить во двор в драных шортах, съесть пополам пряник, посмотреть на закат на Кургане - и вообще не задумываться о том, в какие слова облекаешь собственные мысли, настолько ясно чувствуешь, что будешь понят правильно; которая медленно, но верно возвращает меня в забытое за год ощущение того, что всё складывается - и сложится - именно так, как нужно; к которой прибегаешь, нелепо размахивая руками, а тебе в ответ: "выдыхай и жди", и ты выдыхаешь, и завариваешь чай, и всё становится преодолимей, хотя половину уже совершенно не хочется преодолевать; потому что всё - смешные пустяки, пока можно сидеть на холме и читать Верочку наизусть. Всё само собой сложится.
Ещё есть товарищ Ф., который накидывается без приветствий и предисловий - так, чё случилось? - раньше, чем успеваешь не то что пожаловаться - глаза на него поднять. Которого можно щёлкнуть по его еврейскому носу и заставить почти бегом подниматься по лестнице на восьмой этаж, слушая, как он непечатно выражается сквозь зубы и тихонько посмеиваясь. С которым можно в предельно злых выражениях - и от души веселясь - перемыть косточки университетскому начальству, в конце концов. В которого просто веришь, что он в тебя верит.
И - есть Есенин, который снова пишет песни, и с которым, как в старые-добрые, можно петь "Сентябрь горит" дурными голосами, под гитару, в июне; и отправиться на поиски апельсинового сока в час ночи; и сказать "я приду к тебе сегодня, можешь постелить мне на коврике в прихожей" - и быть уверенным, что можешь рассчитывать даже на коврик в гостиной.
Есть брат, с которым приходишь в бар, начинаешь что-то рассказывать о собственных внутренних катаклизмах, и внутренне сжимаешься "ну, ты-то знаешь, где у меня болит, давай, скажи, что я творю со своей жизнью полнейшую ерунду" - а услышать исключительно слова поддержки в количестве, способном поднять из мёртвых полк таких как я павших в борьбе с собой.
У меня элементарно не хватит слов, чтобы назвать здесь всех и каждого, но.
Это единственная тема, которая стоит всех слов, на неё потраченных.

@темы: неотменяемые, i will learn to love the skies i'm under

09:46 

ernten was wir säen

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
they say love is pain
well darling let's hurt tonight.(c)



Когда мне будет сильно больше лет, чем сейчас, я превращусь в такую старушку-в-шали, с вечно застывшим на лице насмешливым прищуром и вздёрнутой правой бровью. У меня дома будут жить книги и говорящий ворон. Говорить я буду на дикой смеси арабского, финского, чешского, немецкого - и только время покажет, какого ещё; потому что к тому моменту я выживу из ума достаточно сильно для того, чтобы вспомнить и ощутить, что все они вышли из одного источника; я осознаю себя, снова стоящей у подножия Вавилонской башни, и облекать мысли в слова - впервые за долгую-долгую жизнь - вдруг станет легко. Нелегко станет благодарным потомкам, но они наймут для общения со мной тридцатипятилетнюю переводчицу-мультиполиглота с выбритым виском и стальными нервами. Я буду разрешать ей курить у меня в гостиной и таскать книги из библиотеки; она будет поводить плечами в идеально отглаженной кипенно белой рубашке и напоминать мне, какой из моих правнуков на каком языке говорит. Мы определённо поладим.
=
Воспоминания о прожитой жизни будут посещать меня так же, как сейчас посещают не слишком близкие, но хорошие и по-своему дорогие приятели: короткий звонок с утра, пока ничто не предвещает, слушай, я тут проездом, нужно срочно выпить кофе, помнишь, ты год назад приглашала в гости? Я под общагой, кто там на вахте? О, с этой старушкой я как-нибудь договорюсь, считай, я уже поднимаюсь. Ты ещё помнишь, как варится тот кофе с кардамоном?
=
Что проступит из сумрака в моей голове, когда я буду вспоминать про здесь-и-сейчас?
Июнь семнадцатого года. Мне двадцать два. Я сижу на входе в университет, каждый третий из тех, кто из него выходит, кажется мне знакомым. День душный и ветреный, штанины широки синих брюк развеваются, как парус. Послезавтра защита диплома.
Или как я поднимаюсь отвечать на ГОСе, перед заявленной в списке не справляющейся одногруппницей, подгоняемая в спину её умоляющим и библейским "встань и иди" - и не удерживаюсь от усмешки в единое лицо аттестационной комиссии. Как я таким же ветреным днём бегу по центральной улице города, прижимая к груди только что переплетённый диплом. Как липы цветут. Мне двадцать два, у меня красные кеды и ветер в голове; куда не приду - чувствую себя самозванкой. Я не учитель, не переводчик и не поэт, я не умею походы и не умею дружбу - зачем все эти люди любят меня и верят в меня? Как же хорошо, что все эти люди - да.
Месяц расставаний - с местами жительства, людьми и планами на будущее. От каждого разрыва сначала больно - воздух в лёгкие не заталкивается - а потом легко. Когда таких несколько в ряд, становится страшно от того, с каким треском горят оставленные за спиной мосты.
А потом приезжаешь домой, и тебе говорят, что такой лёгкой тебя в последний раз видели утром после выпускного пять лет назад.
=
Пять лет назад даже представить было невозможно, что в июне семнадцатого всё сложится именно так.
И как же это прекрасно.

@темы: изнанка

15:07 

мой последний вечер мой последний дом

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
посмотри, как же глуп мой путь, хорошо бы забыть хоть треть,
хорошо где-нибудь уснуть и проспать бы без снов сто лет (с)




Куда бежать за ясностью в мыслях? В каких таких грёбаных Гималаях выдают вот это вот спокойное и отрешённое понимание того, что то, что ты делаешь - правильно? Откуда она берётся у людей в глазах, это просветлённая, чтоб её, уверенность в собственных выборах?
Дома у родителей холодно; дома у родителей - чай со смородиновым листом, полное собрание сочинений Шекспира, велосипед под навесом, дождь и закипающий на плите чайник. Рюкзак в углу, компас в рюкзаке, стрелочка у компаса крутится и дрожит: что ты забыла здесь? что ты вообще забыла? сосредоточься.
Как будто что-то не даёт успокоиться, смириться и выдохнуть. Будто бы кто-то ходит за мной след в след и методично обрезает - нить за нитью - всё, что меня здесь держит, в этом "городе-на-вид-верблюда-напоминающем", по меткому выражению Амелина. В городе, в котором я искренне ненавижу все парки и кофейни, а больше всего люблю - костёл и жд вокзал, к которому методично выходишь каждую прогулку, даже если на рынок за яблоками или до ближайшего парка за разговором. В городе, состоящем из подворотен, кошек и птиц, между университетом и картинной галереей, между тесной квартирой Сестры и Политехом, между чашкой чая и походом, сейчас, здесь.
Каждый аргумент "за" волшебным образом превращается в аргумент "против", каждый разговор только путает карты ещё сильнее; каждый человек, присутствие которого между этих холмов хоть как-то тебя удерживало, рано или поздно разжимает руки, говорит или делает что-то такое, что не оставляет тебе путей к не-отступлению.
Друзья, факультет, родители? Близкие и дальние, сотня протянутых рук - но когда протягиваешь свою в ответ, нащупываешь пустоту и ничего кроме пустоты.
Чего ты хочешь от меня? Кто ещё должен меня предать, чтобы точек опоры здесь не осталось в принципе?
Стрелка у компаса крутится и дрожит.

@темы: fernweh

22:52 

even if

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
no one gets out alive, every day is do or die.
the one thing you leave behind.
is how did you love.(c)




Дела вокруг творятся такие, что просто необходимо как-то документировать внутренние состояния. Когда я задумываюсь, зачем мне вообще нужен дневник - то понимаю, что именно для этого. То, что я вербализирую, переплавляю довольно-таки неуклюже в слова, уже не кажется мне катастрофой мирового масштаба. Потому что чего-чего, а уж слов я не боюсь. Это хороший способ смотреть со стороны, и потом - отличный способ вспоминать. Поэтому - дневник. Когда очень хорошо и когда очень плохо.
И особенно сейчас, когда все эти "хорошо" и "плохо" сплелись в такой мёртвый узел, что непонятно даже, как к нему подступиться.
"Нет, нельзя," - отвечает мне тысячный сборник грамматики, который я открываю уже на чистом автопилоте, потому что в понедельник у меня, кажется, пара английской грамматики; и я продолжаю развивать бурную деятельность, переводить, сочинять, поддерживать диалоги, гулять с собакой и паковать вещи, лишь бы не думать о том, на какой из незаданных вопросов мне прилетело это "нельзя", нет и нет, о таких космических ужасах я думать не собираюсь, по крайней мере, пока эта страшная английская грамматика не у моих ног целиком и полностью, а там поглядим.
"Могу я остаться с вами? - через пару предложений осторожно и подчёркнуто вежливо интересуется тот же сборник (нет, не можешь, я сожгу тебя, как только закончу работу); и сам себе отвечает, не особо интересуясь моим мнением, - Да, пожалуйста."
Ну вот и чудесно.
In fact, в такие периоды, скажем, душевных смятений, когда отчётливей некуда чувствуешь, насколько у тебя Herz über Kopf, можно поймать за хвост пару-тройку инсайтов по поводу собственной душевной механики, внутренней алхимии, вот этого вот всего. Потыкать палочкой там, где болит, и наконец-то осознать, почему. После такого хочется бежать к производителю, смешно размахивая руками, и трагически вопрошать, почему он не выдал мне инструкцию по эксплуатации собственных метафизических потрохов в самом начале этого сюрреалистичного перформанса, под который медленно мимикрирует моя жизнь. Может, лучше поздно, чем никогда - но нет.
"Эта статья такая длинная. Можно, я помогу тебе перевести её?" - трогательно напоминает о себе сборник грамматических упражнений, я не знаю, смеяться мне или плакать. Да ради всего святого, у меня тут как раз чудесное восьмистраничное интервью про оскорбление чувств верующих припасено. И - да, я передумала тебя жечь, ты растопил моё ледяное сердце.
"Тебе следует немедленно осуществить свое глупое желание, чтобы не угрохать на его исполнение всю оставшуюся жизнь!" - подводит баланс мой дражайший Макс, когда я, тщетно пытаясь отвлечься, утыкаюсь в одну из его давно прочитанных книг. Ну спасибо, помог. Побежала осуществлять. Смешно размахивая руками, ага.
В строго противоположную желаемому сторону.
Спасаюсь работой, ивритом, братом и парой совершенно чудесных товарищей, без которых у меня уже просто закончились бы тексты для перевода.
И с чего бы людям быть такими невменяемыми идиотами?

@темы: изнанка, не кричите на меня, пожалуйста, я гуманитарий

07:52 

morning dew

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
And those marks are just a sign of something true
you witnessed in your time
Of something new, like the start of something fine
Like morning dew love will come again to you(c)




Воскресенье у родителей - это безудержный сон до обеда, и день, проведённый на маминой кухне: рассада на окнах, запах чая с бергамотом, приходящие к ней на этот чай подруги и моя адова пропасть работы. Диплом хочется взять - и переписать к чёрту заново, перекроив почти всё и костеря себя последними словами: на самом деле, только когда количество приложенных усилий начинает робко переходить в качество, у тебя вдруг волшебным образом раскрываются глаза на то, как надо было. И надо было - не так. Так что ближайшие пару недель я буду работать, как проклятая - но быть потом в состоянии ответить за каждую запятую.
Ещё воскресенье дома - это новая книжка Фрая, которые всегда так вовремя. Каждый раз такой радостно-тревожный звоночек: ты ещё помнишь, что жить можно "весело и зловеще", а не так, как ты здесь? Ты ещё помнишь, что правильно для тебя и существенно для тебя лично?
Теперь опять да. Спасибо, Макс.
Уезжаю из дома в рассвет, зябко ёжась на зависшую над домом луну, с клетчатой сумкой через плечо. Каждый раз себя чувствую как сбегающий из дома подросток. И не могу заставить себя заснуть, пока не пронаблюдаю восход солнца от начала и до конца. Ехать на заднем сиденье, клевать носом, периодически чуть не падая на спящего рядом Бубниста: Сашка водит так, что приехать домой целым - каждый раз дополнительный и существенный повод для радости. Длинный свёрток у Бубниста на коленях, завёрнутый в местную газету и смахивающий на палку колбасы, когда я решаюсь с опаской потыкать его пальцем, оказывается букетом нарциссов. В наушниках Поэты поют мне, что love will come again to you, и я отчаянно им верю. Потому что это же очевидный вывод: апрель, побеги из дома, я - непутёвый подросток в рваных кедах, я не могу не быть влюблена - в жизнь, в людей, во всех обаятельных мерзавцев подряд, в немецкую послевоенную прозу, в рассветы, во всё вокруг.
Город солнцем наполнен вровень с краями. Пока меня не было, меж трамвайных рельс успела вырасти трава.

@темы: изнанка, i will learn to love the skies i'm under

00:39 

сантименты

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
он играет им всем, ты играешь ему,
ну а кто здесь сыграет тебе?(с)




Прекрасный, мороковый, ветреный апрель - треплет полы пальто, путает волосы, и в голове сразу начинают стучать эти мелкие молоточки: it's adventure time. Пакуй рюкзак, меняй струны, включай Lifehouse в плеере - чтобы всё как тем давним железным летом: хрустальной, ледяной чистоты утро, дорога в университет и "Everything" в наушниках; те моменты были - твой абсолют, ты не повторишь их, но можешь пройти где-то по краю, задеть локтем, почти на излёте - и всё в тебе задохнётся от тоски по прошлому, прекрасному именно тем, что его не переиграешь и не повторишь.
Вечный апрель - ноздри раздуваются от запаха прелых листьев и молодой травы, земли и дыма. Закрываешь глаза, выдыхаешь и вспоминаешь, что такое смирение, очищенное от религиозных удушающих ассоциаций - это про такой основополагающий принцип, такой способ жить жизнь: когда осознаёшь себя, как сумму полученного опыта, а опыт перестаёшь оценивать по шкале "хорошо-плохо", только по шкале "помогает-мешает расти". Нащупываешь эту точку равновесия внутри, внутренне улыбаешься - и становишься потрясающе невыносим, потому что неубиваем. Поцелуй, затрещина, протянутая над обрывом рука - всё одно. Всё - жизнь, осязаемая, здесь-и-сейчас, ранящая, комком стоящая в горле, по-птичьи полётно лёгкая, твоя. Жаль, такие моменты исчезающе редко ловятся. Но насколько же это лучше, чем ничего.
Шаг за шагом отвоёвываешь у окружающих тебя(и прекрасных, бесконечно прекрасных) людей право быть. Неудобным, усталым, саркастичным, неловким, смеющимся невпопад, наступающим на собственные шнурки и не попадающим в ноты, растущим и меняющимся. Не таким, каким тебя однажды запомнили и вписали в свою картину мира. Быть живым. Удивительно, как трудно это себе позволить, как неподъёмна сама мысль об этом: ты имеешь безусловное право быть, любое твоё проявление в мир - законно, твоя свобода - законна, пока не мешает свободе других. Ты - да, можешь. С восторгом пересказывать последнюю прочитанную книгу по теории перевода, не интересную никому, кроме тебя самого; анализировать Борхерта; гулять без шапки; копаться в грамматике иврита и вешать портрет Бен-Иегуды над кроватью; быть филологической девочкой, говорить "отнюдь", "увы" и "извольте", и быть при этом вполне в состоянии забить гвоздь или прошагать сто километров с рюкзаком на плечах; знакомиться с бездомными котами; читать наизусть Лорку и сочинять миры; тысячу раз ставить на повтор stairway to heaven и писать сколько угодно плохих стихов. Всё, что ты любишь - это ты, всё, чем ты являешься - уже есть, уже существует - и имеет на это право.
На первых курсах университета мечталось о сверхлюдях, рыцарях без страха и упрёка с хризантемами в петлицах и томиком Кафки под мышкой. Теперь мечтается только про долгий одиночный поход и небо, полное звёзд, а от людей - если всё же дойдёт до людей - хочется только принятия. Будь каким хочешь, только позволь мне быть тоже. Не ограничивай меня, не определяй, не говори, что мне свойственно, а что нет, что моё, и что моим быть не должно. Я не прошу тащить меня на руках через эту пропасть - только не толкать меня, пока я над ней балансирую.
Пахнет дымом - и в дорогу хочется так, что горло перехватывает.

@темы: изнанка

18:59 

anybody here?

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
Кто ты, тень с куском влажной глины в руке?
Что он - свет твой белый и острый как спица?
Дай нам друг друга найти, если мы птицы,
Дай объясниться на птичьем своем языке.(с)




Эй, доброго времени суток всем!
Вас как-то много в списке ПЧ, и половина имён мне ни о чём не говорят; и не то чтобы я была параноиком, но да. Временами. Так что можем сесть и познакомиться, наконец, как следует, с теми, с кем ещё не.
Читающие мои записи наверняка уже поняли из них, что я фанатичный филолог и склонна к излишней драматизации.
Что ещё стоит знать? Я думаю по-немецки, когда пытаюсь упорядочить мысли и по-английски, когда хочу выразить эмоции. Лучше всего отдыхаю в водных походах с веслом в руке. Учу иврит, учу детей, учусь жить осознанно. У меня есть список книг на прочтение и языков для изучения - такой себе "полиглотский список".
Люблю новых людей и свою гитару, играю на варгане, когда хочу успокоиться.
Верю в диалог.
Остальное не столь важно.
Поговорим?

01:30 

unsteady

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
take my love never dying
take my love never ending
take my love never dying
give me yours(с)




Вспомнила, как в свои десять заслушала до дыр - вместе с "Золотыми балладами" Скорпионс, бог ты мой - кассету Плазмы и устроила себе вечер ностальгии; смешно, грустно и снова смешно, заодно послушала тексты. Немного обидно: больше десяти лет назад, не в силах постичь смысл иноязычного непроницаемого текста, я всё придумала себе сама, а никакая реальность не выигрывает поединка с фантазией, особенно когда там girl, jump in my car, а ты-то думал. Впрочем, "Black would be white" всё же поселится у меня в плейлисте - специально для создания ностальгических, тянущих где-то под диафрагмой настроений. Такая себе эмоциональная алхимия: музыка и запахи - мой любимый способ перемещения во времени, what about you?
День насквозь солнечный, лёгкий как шампанское. Я хронически не высыпаюсь, пью имбирный чай и забываю надевать шапку, у меня диплом, иврит и ученики, а в голове - ни единой мысли, только долгий покой, оправдывающий всё и стоящий всего.
Учу английские слова, забываю подбирать и оттачивать русские: моя страсть к аккуратным формулировкам катастрофически себя не оправдывает, когда нужно выдохнуть и сказать как есть; самые искренние вещи говорятся так - сбивчиво, рвано и без подбора средств выразительности, с тавтологиями и стилистическими ляпами, ругаясь сквозь зубы. Иногда это тоже - моя правда, хотя далеко не всегда и не со всеми.
У меня бездна всяких правд о себе. Как, например, та, что песня - лучшая машина времени; что диалог и коммуникация есть мои боги, которым единственным и стоит служить; что человека, видевшего мою слабость, хочется лишить права видеть меня вообще, отныне и вовек.
Всякие моменты, смешные и не очень, как мои ностальгические метания - моменты, которые про себя лучше знать, чем не.

@темы: самое тяжёлое в твоей жизни - это кит.

00:19 

нет такой тьмы

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
so do the right thing -
cut the rope and let me fall.(c)




Люди вроде меня довольно много умеют всякого: видеть в людях хорошее, читать Борхерта в оригинале, подставлять плечо, уходить по-английски, делать самые абсурдные вещи в попытках поберечь чужое сердце; ставить палатку, поливать кактусы, кормить по часам чужих рыжих котов, помогать с домашними заданиями, отбирать тяжёлые сумки и чинить сломавшиеся картины мира.
В противовес всем этим дивным дарам подобным мне альтруистически-эгоистическим замкнутым чудищам, одержимым их мифом, даётся проклятие, сводящее на нет всё или почти всё, безнадёжное, временами не оставляющее - или почти не оставляющее - никаких шансов на выживание.
Мы не умеем просить о помощи, вообще никакой, всё, что серьёзнее открытой двери и заброшенного на третью полку поезда чемодана - это за гранью добра и зла. Я знаю три языка и всегда считала вербальное выражение мыслей моей сильной стороной, но ни на одном из языков не могу произнести "мне плохо" так, чтобы не почувствовать во всей остроте, насколько это неуместно, глупо и дёшево. Насколько никому не нужно - даже когда на словах очень даже нужно - как всё это приковывает тебя бесконечно тяжёлыми цепями к тем, кто становится свидетелем твоей слабости - раз и навсегда, без исключений, без шансов.
Сколько ни изображаю из себя старого хтонического ящера с бронебойной чешуёй - не получается чисто; не выходит так, чтобы от первой и последней ноты можно было сказать, что - да, верю - и чтобы режиссёр этого безудержно скучного артхауса встал и зааплодировал моей игре. Потому что, видите ли, у меня смеют случаться плохие дни. Потому что дома холодно, потому что ночь предстоит бессонная, потому что болит горло и некому даже пожаловаться - не то что сгонять за микстурой.
Прискорбно то, что вообще-то очень даже есть кому. Но мы у нас - хтонь бессловесная - а люди вокруг не слишком ориентируются в наших тонких душевных порывах. И не должны.
И вот ты стоишь такой в белом пальто. Еле стоишь, надо сказать, покачиваясь и хватаясь за поручни. Весь такой красивый, в глазах вся боль этого мира, всем телом олицетворяя несломленную гордость - и непременно с надменной усмешкой на губах. Обветренных, ага. А вокруг тебя - неплотным кольцом - энное количество по-своему чудесных, живых людей, которые весьма тебя, ящера бессердечного, ценят, и давно готовы подхватить под белы рученьки, замотать в одеяло и отобрать плеер с Радиохэд на вечном повторе. Но ты же, тварь такая, не дашься.
Умрёшь, а не дашься.
И кому от этого хорошо?

@темы: я целую небо - а оно льёт воду

01:19 

не то чтобы проповедь

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
может быть, я действительно
больше упрямствую, чем люблю.(с)




На входе в университет влетевший с холода парень рассыпает из кармана мелочь прямо перед дверьми. Хмурая охранница, ни разу не замеченная за проявлением хоть минимальной человеческой эмоции, усмехается уголками губ: "Вход бесплатный. Собирайте". И ты вылетаешь под выцветшее зимнее небо по обледеневшим ступенькам, хохоча, как одержимый. Снова думаешь о том, как меняет твоё "здесь и сейчас" то, что ты к нему чувствуешь. Любое мгновение, короткий и ничего не значащий эпизод, из которых и складывается жизнь - прекрасен, пока ты его спокойно и осознанно любишь.
Когда сидишь посреди ночи в общежитии в одной футболке, закутавшись в шерстяное одеяло, и учишься писать на ранее совершенно незнакомом тебе языке. Когда варишь какао с перцем. Когда полночи пьешь кофе и сражаешься с английской грамматикой. Когда бежишь в общагу, безнадёжно опаздывая, оскальзываясь на льду и набивая полные ботинки снега - и успеваешь аккурат к закрытию - и раскланиваешься с вахтёршей с улыбкой одновременно иронической и нахальной. Когда встречаешь на улице наряд конной милиции. Когда наблюдаешь из окна лежащий в низине плотным одеялом туман - и за ним ярко освещённый солнцем город. Когда сидишь на ин.язе, меланхолично читая Эфраима Севеллу, снисходительно усмехаясь горячечной предэкзаменационной суете младших курсов. Когда у парадного входа в университет пахнет корицей.
Скоро весна, дамы и господа, мы уже кучу времени прождали.
Но ваше "здесь и сейчас" может быть так пронзительно ярко, до боли, до судороги прекрасно, что вам никогда больше не придётся чего-то там ждать.
Просто позвольте себе чуть больше осознанности и любви, глядя вокруг.
Осознанность и любовь ещё никому не повредили.

@темы: i will learn to love the skies i'm under

18:57 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.


Бог пожимает плечами: прости, се ля ви,
всем нам, похоже, придётся гореть в аду.
я от тебя ни пощады не жду, ни любви,
а от него - так давно ничего не жду.

в том его замысел: нам с тобой - бога нет.
вместе, zusammen, together - мы сами - бог.
я не люблю тебя, просто ты чистый свет
каждой из всех моих спутанных злых дорог.

личная stairway to heaven, вино и хлеб.
тихие воды, как водится, глубоки.
слышишь? беда моя ждёт на своей скале,
волосы чешет и гонит туман с реки.

мне про тебя бы на всех языках молчать
(ведь не ждала же - ни жалости, ни любви).
зря лишь пыталась осесть, да зажечь очаг.
руту шукала даремно в густiй травi.

роза ветров проступает сквозь карту вен,
ты не спасёшь от неё.
не ходи к реке.
песни её в затуманенной голове
стали привычны, как тяжесть весла в руке.

ныне любая дорога - железо, соль,
северный ветер да крик перелётных стай.
смерть и любовь неизбежны, как мы с тобой,
как неизбежное, выцветшее "прощай".

звёздный мой брат, как же ноет игла в груди,
берег перед рассветом - туман и тишь.
если вдруг я попрошу тебя: "приходи" -
будь милосерден, прошу тебя.
не услышь.

6 августа 2016

@темы: изнанка, огненный меч по гарду в ножнах моей груди

00:42 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
снова терять в пути княжескую печать,
браунинг и ключи от твоей двери.(с)




С. часто говорит, что у него нет дома; даже подчёркивает это, пожалуй. Мне в такие моменты хочется пожать плечами и припомнить Лорку, ведь "я-то уже не я, и дом мой уже не дом мне", это, наверное, закономерно: вот мы вырастаем такие все из себя независимые, вот собираем рюкзаки, впервые садимся в поезд в одиночку - и, тут прав Фрай, вернуться невозможно. Вместо нас всегда возвращается кто-то другой, и этому другому вряд ли будет правильно там, где ты прежний был как дома. Понятие дома становится смутным и неудобным для осмысления. Ты как бездомный кот учишься чувствовать себя удобно везде, и каждое место дислокации осознавать как временное привыкаешь.
Мне, в принципе, всегда была близка именно эта позиция. Как там у Лемерта? "Собирать вещей не больше, чем входит к тебе в рюкзак, не заводить собак и детей. Не толстей, не привязывайся, не богатей", и всё в том же духе. Отшельничество, бродяжничество, непривязанность. Уходить в ночь, в дождь и в ноябрь. Уже по Цою, да? "Меня ждёт на улице дождь, их ждёт дома обед". А мне - верхние полки в поездах, рифмы, драные кеды, вот эта вся бродяжническая неприкаянная романтика, гранжевый неровный перестук колёсных пар. Никого не любить, никого не ждать, и всё в том же духе.
Но, но, но.
За четыре с небольшим года в университете я переезжала - страшно сказать - шесть раз. И со временем поняла, что стать по-настоящему бездомным и непривязанным-ни-к-чему существом, мне, наверное, не грозит - или не светит даже. Мой дом - я уже упоминала об этом здесь - вырастает изнутри, из меня самой, материализуется вокруг в любом месте, где я решаю просуществовать хоть сколько-нибудь долго. Вот этот весь характерный уютный хаос, карты на стенах, ловцы и книги, комнатные сквозняки, горшок с тимьяном на подоконнике, свежезаваренный чай. Все места, где я жила, довольно быстро начинали носить на себе мой отпечаток, и каждое было мне домом в самом простом и искреннем значении этого слова. Место, куда я всегда могу возвращаться - и где я возвращаюсь к себе.
Такие дела.

@темы: по эту сторону границы

20:36 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
И то, что было, набело откроется потом
Мой рок-н-ролл - это не цель и даже не средство
Не новое, а заново, один и об одном
Дорога - мой дом,
И для любви это не место(с)




Давно мне не было так трудно ловить за хвост уносящиеся куда-то дни, но сейчас - просто невозможно что-то с этим поделать; я живу, не касаясь земли, по мёрзлому асфальту хожу, как по небу, и ничего вокруг себя не вижу. Чувство столь же пьянящее, сколь и пугающее, поэтому я снова здесь, наверное, надо же хоть как-нибудь заземляться, самой себе рассказывать, чем живу: я же даже не осознаю сейчас, если себя саму не спрошу.
А, собственно, чем?
Я о многом могу рассказать из того, что составляет сейчас мою жизнь. Вот про это низкое ноябрьское небо, например, про разные города и их одинаковые вокзалы, про новых людей и старых людей, которых ты открываешь для себя заново. Про прописи на иврите и книги на белорусском, про то, как читается Spiegel с утра, и смотрятся видео с TED по вечерам, и какой сумасшедшей стала учёба: Генрих Манн вместо завтрака, Теодор Драйзер вместо ужина, анализ текста вместо полноценного сна. И где найти время, чтобы подумать о собственной жизни, если думать нужно о том, какие тематические блоки можно выделить в очередном эссе Зигфрида Ленца и почему? И практика, и опять длинные коридоры гимназии, только теперь обходится без следов от мела на манжетах, на этих досках давно уже пишут маркерами, и это как-то убавляет процессу очарования на несколько пунктов. О том, что найденная внутри точка равновесия заставляет чувствовать себя неуязвимой. О том, как быстро и непредсказуемо меняются мои планы на будущее. О том, как ошеломляюще меняют жизнь простые и всем известные привычки: бегать по утрам; пить воду; подумать, прежде чем сказать.
У меня много слов накопилось. Но сегодня я хочу рассказать о вокзалах.
===
Так уж сложилось, что оба вокзала в моём городе - и ещё парочка в других городах - хорошо знают меня в лицо. И я мало что люблю так же, как вот эту вот вокзальную суету, поправлять рюкзак на плече, переминаться с ноги на ногу на платформе, куда-нибудь уезжать. Но совершенно особенные настроения случаются, когда ты приезжаешь на вокзал один. Даже если отъезд предстоит недолгий, тут важно только одно условие: тебя никто не должен провожать - и никто не должен встречать. Тогда получается именно то, что получается, такой идеальный экзистенциальный коктейль: булгаковская тупая игла в груди, борхертовская Sternverlassenheit, время для нечеловеческого спокойствия и нечеловеческого же, арктического, или, если угодно, космического холода. Карельское пасмурное небо, вороны под ним. Или - мокрая, чёрная от воды мостовая моего Хамбурга. Die Krähen fliegen abends nach Hause. Ich habe kein Haus mehr, keinen Weg, keine Liebe, um mich zu schützen. Im November bleibt jeder allein. Небо спускается ниже и накрывает нас с головой. Что нам делать с пьяным матросом? Что нам делать с мёртвым матросом? Что нам делать со мной?
Хриплый неровный гранж в наушниках, грязь на носках ботинок, вздёрнутый подбородок; сам себе не брат, подставляешь ветру обветренные губы.
И чувствуешь свободу. "Мы не мёртвы, не живы - мы в пути". Пока ты в дороге, ты никому ничего не обещал, никому ничего не должен, ни от кого ничего не ждёшь, и тебя никто не ждёт, так что можно не спешить. Ты никому и ничему не принадлежишь.
От всего этого становится весело и холодно одновременно. И в этом определённо что-то есть, и всё бы ничего, если бы не неотвратимо следующий за опьянением откат: потом довольно-таки долго чувствуешь почти физическое отвращение от необходимости быть с кем-то рядом, поднимать глаза, пожимать руки и отвечать на звонки. Привыкнув за вечность дороги быть немым и бесплотным, чувствуешь почти физическую, явственную боль от чужого вмешательства. Которая, конечно, проходит, но всё же, всё же, всё же.
Возможно, каким-нибудь ранним июньским утром, выпив на платформе горчащего кофе из термоса, я поправлю рюкзак, сяду в очередной поезд - и просто решу не приезжать назад.
Никогда не приезжать назад.

@темы: мракобесие и джаз, изнанка

18:42 

good bye, summer

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
Лето заканчивается сегодня. Когда допишу этот пост - может, выйду ещё проводить солнце, пообниматься на прощанье с собакой и посмотреть на лес напоследок. А потом заварю себе чая с чабрецом, и покончу с ностальгией. То, что должно было быть пройдено - пройдено, выводы сделаны - осталось только признаться в этом себе - дорога вперёд размечена, а рюкзак собран. Пожалуй, я никогда ещё не чувствовала так явно это ощущение рубежности текущего времени, этой осязаемости границ, к которым я подошла так близко. Вот уже почти.
Понемногу очищаю родительский дом от следов своего присутствия. Как герой на мой вкус чересчур романтичных фильмов, складываю собственное прошлое в картонные ящики и снимаю постеры со стен. Четыре года не жила здесь, а только наведывалась на каникулы, но, чёрт возьми, как же здесь всё ещё много меня. Кажется, последний университетский год будет посвящён попыткам сократить личное имущество до необходимого минимума. Укладываю книжки по коробкам под Green Day, которых не слышала, кажется, со старших классов школы. "99 revolutions", "wild one" и, разумеется, "wake me up when september ends". Почему-то приближение сентября вечно заставляет меня чувствовать себя уезжающим из дома подростком. Много ли изменилось с тех пор?
Лето было весёлым, трудным и безжалостным. От лета остался ворох неровных воспоминаний, ряд новых знакомств, окрепшие плечи, знание о том, как холодна Ладога - даже на изломе лета - плюс пара-тройка кардиограммных, битых рифмованных строчек, плюс заплатка на рюкзаке, плюс плейлист, под который хочется уезжать в прозрачный июньский рассвет и чувствовать себя бесконечным, неубиваемым и вечно молодым. Да и как ещё себя чувствовать, когда лето лежит перед тобой - такое же вечное и безмятежное, как ты сам? Уроков серьёзнее, пожалуй, на меня ещё не сваливалось. Мир ухмыляется и щурит длинные лисьи глаза, пока я судорожно исписываю конспектами поля, стараясь запечатлеть и осознать хотя бы малую толику.
Я теперь умею терпимость и снисходительность, наверное. Стало до смешного просто понимать, что мысли любого человека крутятся в первую и главную очередь вокруг него самого. И глупо упрекать кого-то в эгоизме. Наоборот - любой неэгоистичный поступок с чьей-либо стороны стоит воспринимать благодарно. И самая правильная тактика здесь - ни от кого ничего не ждать. Не оттого, что все вокруг - самозацикленные ублюдки, а ты - страдающий герой в белом пальто. Просто потому что так уж мы все устроены.
Теперь я умею отслеживать собственные мотивы и понимать, где по-настоящему чувствую усталость и боль, а где становлюсь заложником жалости к себе. О, запасы жалости в отдельно взятом человеке могут быть воистину неисчерпаемы, вот он - рог изобилия, бесконечный, неисчерпаемый ресурс. Хорошо бы сказать, горшочек, мол, не вари - и прекратить это чувствовать раз и навсегда. Но увы.
Наступающий сентябрь пахнет дорогами и яблоками в траве. На днях пойду последний, наверное, раз покупать тетрадки в рамках подготовки к новому учебному году. Есть в этом обряде что-то до боли родное и сентиментальное. А потом пойду пинать листья под "boulevard of broken dreams". Хочется ещё чуть-чуть продолжить быть упёртым подростком, забыть про уроки, так настойчиво предлагаемые миром, и брести куда-нибудь, не разбирая дороги.
Лето было - горячий ветер в лицо, дороги и вёсла, капризная Ладога, капризные ученики, грибные дожди, долгие прогулки и почти судьбоносные разговоры; лето было сплошным испытанием на прочность там, где не было долгим горячечным сном; теперь я умею ставить палатку на голых камнях - и черпать силы из чистого горя; теперь я знаю о себе на порядок больше того, что знала три месяца тому.
Лето было ярким и злым. Но его больше нет.

@темы: изнанка, i will learn to love the skies i'm under

11:43 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.


бесполезно теперь вопрошать: за что, чем я всё это заслужил?
чьи там руки пустили в меня стрелу с тетивы из оленьих жил?
оперенье дрожит, и дрожит рука, между рёбер клокочет смех.
мне сказали: узнай своего врага,
изучи его лучше всех.

и теперь я сильнее тебя вдвойне, я почти что неуязвим.
все твои дороги ведут ко мне, как иного приводят в Рим.
не боюсь ни печали, ни злой молвы, ни смотрящих меня в прицел.
я теперь готов, я иду на вы, не заботясь, что там в конце.

шелестит под ветром разрыв-трава, воздух пахнет огнём зарниц.
у меня по лезвию в рукавах, и десяток фальшивых лиц.
все дороги движутся по кольцу, за плечами горит закат.
если мы сойдёмся лицом к лицу - мне не будет пути назад.

никому не будет путей назад, остаются - вперёд и вниз,
ты нашёл мой след, я безмерно рад - ты мой главный, финальный приз.
небо стало твёрдым, как бирюза; ветер - горький полынный цвет.
я ищу ответы в твоих глазах,
но ответов там больше нет.

всё сложнее стало теперь стократ, все дороги сошлись кольцом.
я дошёл до самых последних врат - и увидел твоё лицо.
мир упал с плечей, как платок лебяжий, тяжкий ненужный груз.
я уже совсем не боюсь тебя, я теперь за тебя боюсь.

но баллад совсем не поют о том, кто мечу подставляет грудь,
потому - крапивой и любистоком стелю твой последний путь.
потому с железом кривым в руках я готовлю тебе ночлег.
мне сказали: чти своего врага -

я любил тебя больше всех.

@темы: огненный меч по гарду в ножнах моей груди

10:27 

wer jetzt kein Haus hat, baut sich keines mehr

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
когда в университете, на последней паре, когда дело уже ощутимо к ночи, в самом сердце лета тебе читают стихи - это уже чудесно.
даже умалчивая о том, насколько это было адресно и вовремя, такое себе напоминание, что winter is coming.
со стихами на иностранных языках сложнее всего: их тяжело чувствовать, и я каждый раз как ребёнок радуюсь, когда удаётся.
вот это - настолько безусловно прекрасно, что мне и сказать-то нечего.



Herr, es ist Zeit. Der Sommer war sehr groß.
Leg deinen Schatten auf die Sonnenuhren,
und auf den Fluren lass die Winde los.

Befiehl den letzten Früchten, voll zu sein;
gib ihnen noch zwei südlichere Tage,
dränge sie zur Vollendung hin, und jage
die letzte Süße in den schweren Wein.

Wer jetzt kein Haus hat, baut sich keines mehr.
Wer jetzt allein ist, wird es lange bleiben,
wird wachen, lesen, lange Briefe schreiben
und wird in den Alleen hin und her
unruhig wandern, wenn die Blätter treiben.

Rainer Maria Rilke, 21.9.1902, Paris

@темы: i will learn to love the skies i'm under

душевный боезапас

главная