• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: мракобесие и джаз (список заголовков)
20:36 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
И то, что было, набело откроется потом
Мой рок-н-ролл - это не цель и даже не средство
Не новое, а заново, один и об одном
Дорога - мой дом,
И для любви это не место(с)




Давно мне не было так трудно ловить за хвост уносящиеся куда-то дни, но сейчас - просто невозможно что-то с этим поделать; я живу, не касаясь земли, по мёрзлому асфальту хожу, как по небу, и ничего вокруг себя не вижу. Чувство столь же пьянящее, сколь и пугающее, поэтому я снова здесь, наверное, надо же хоть как-нибудь заземляться, самой себе рассказывать, чем живу: я же даже не осознаю сейчас, если себя саму не спрошу.
А, собственно, чем?
Я о многом могу рассказать из того, что составляет сейчас мою жизнь. Вот про это низкое ноябрьское небо, например, про разные города и их одинаковые вокзалы, про новых людей и старых людей, которых ты открываешь для себя заново. Про прописи на иврите и книги на белорусском, про то, как читается Spiegel с утра, и смотрятся видео с TED по вечерам, и какой сумасшедшей стала учёба: Генрих Манн вместо завтрака, Теодор Драйзер вместо ужина, анализ текста вместо полноценного сна. И где найти время, чтобы подумать о собственной жизни, если думать нужно о том, какие тематические блоки можно выделить в очередном эссе Зигфрида Ленца и почему? И практика, и опять длинные коридоры гимназии, только теперь обходится без следов от мела на манжетах, на этих досках давно уже пишут маркерами, и это как-то убавляет процессу очарования на несколько пунктов. О том, что найденная внутри точка равновесия заставляет чувствовать себя неуязвимой. О том, как быстро и непредсказуемо меняются мои планы на будущее. О том, как ошеломляюще меняют жизнь простые и всем известные привычки: бегать по утрам; пить воду; подумать, прежде чем сказать.
У меня много слов накопилось. Но сегодня я хочу рассказать о вокзалах.
===
Так уж сложилось, что оба вокзала в моём городе - и ещё парочка в других городах - хорошо знают меня в лицо. И я мало что люблю так же, как вот эту вот вокзальную суету, поправлять рюкзак на плече, переминаться с ноги на ногу на платформе, куда-нибудь уезжать. Но совершенно особенные настроения случаются, когда ты приезжаешь на вокзал один. Даже если отъезд предстоит недолгий, тут важно только одно условие: тебя никто не должен провожать - и никто не должен встречать. Тогда получается именно то, что получается, такой идеальный экзистенциальный коктейль: булгаковская тупая игла в груди, борхертовская Sternverlassenheit, время для нечеловеческого спокойствия и нечеловеческого же, арктического, или, если угодно, космического холода. Карельское пасмурное небо, вороны под ним. Или - мокрая, чёрная от воды мостовая моего Хамбурга. Die Krähen fliegen abends nach Hause. Ich habe kein Haus mehr, keinen Weg, keine Liebe, um mich zu schützen. Im November bleibt jeder allein. Небо спускается ниже и накрывает нас с головой. Что нам делать с пьяным матросом? Что нам делать с мёртвым матросом? Что нам делать со мной?
Хриплый неровный гранж в наушниках, грязь на носках ботинок, вздёрнутый подбородок; сам себе не брат, подставляешь ветру обветренные губы.
И чувствуешь свободу. "Мы не мёртвы, не живы - мы в пути". Пока ты в дороге, ты никому ничего не обещал, никому ничего не должен, ни от кого ничего не ждёшь, и тебя никто не ждёт, так что можно не спешить. Ты никому и ничему не принадлежишь.
От всего этого становится весело и холодно одновременно. И в этом определённо что-то есть, и всё бы ничего, если бы не неотвратимо следующий за опьянением откат: потом довольно-таки долго чувствуешь почти физическое отвращение от необходимости быть с кем-то рядом, поднимать глаза, пожимать руки и отвечать на звонки. Привыкнув за вечность дороги быть немым и бесплотным, чувствуешь почти физическую, явственную боль от чужого вмешательства. Которая, конечно, проходит, но всё же, всё же, всё же.
Возможно, каким-нибудь ранним июньским утром, выпив на платформе горчащего кофе из термоса, я поправлю рюкзак, сяду в очередной поезд - и просто решу не приезжать назад.
Никогда не приезжать назад.

@темы: мракобесие и джаз, изнанка

19:18 

в белом пальто

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
I leave here believing more than I had
and there's a reason I'll be,
a reason I'll be back(с)




В такие морозы пьётся много чая, слушаются старые, прочно ассоциирующиеся с летом песни, и ещё думается о всяком.
О том, например, как люди любят усложнять себе всё, чем живут; насколько недостаточно просто знать, как сделать правильно; до какой степени нежелание делать кому-то плохо ничерта не решает, дамы и господа. Нам холодно, страшно и ничего не понятно, мы пытаемся много жить, узнавать и любить, а на деле только боимся много: людей боимся, оставаться одни боимся, а больше всего боимся делать хоть что-то с претензией на смелость.
В моей жизни так много людей - ярких, настоящих и требующих к себе внимания - что почти не остаётся меня самой, но когда случаются дни внутренней тишины - я вспоминаю, где мои границы.
На самом деле, это один из самых важных уроков для каждого, кто страдает этой гипертрофированной тягой ко всяческого рода эмпатии: осознать собственную точку невозврата, до которой попытки принимать и понимать ещё уместны, а уже после - уместно только умыть руки, и, взмахнув белым плащом с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой удалиться восвояси под Эдди Вебера в плеере.
Будем считать, что у меня по этой дисциплине выстраданный зачёт после пары-тройки пересдач кровавых, как Варфоломеевская ночь.
Открыв вчера совершенно случайным образом фраевскую "Книгу Одиночеств" зацепилась за мысль о том, что мы все живём эту жизнь так, будто это - только репетиция чего-то настоящего, генеральный прогон, не стоящий того, чтобы действовать в полную силу. Настоящее предположительно должно начаться потом, и это мифически прекрасное "потом" страшным образом обесценивает всё.
Милые-дорогие, как бывает чертовски страшно осознавать, что именно оно обесценивает. Этот морозный прозрачный белый синий розовый рассвет над Политехом в твоём окне. Первую чашку чая с утра. Песню вполголоса на двоих на троллейбусной остановке. Холодные университетские коридоры, перерывы на кофе, долгую дорогу домой в сгущающихся зимних сумерках, когда от недосыпа, холода и кофеина чувствуешь себя, как во сне. Саднящие от струн подушечки пальцев.
Сколько осязаемой, настоящей и твоей до последнего вдоха жизни ты проживаешь внутри собственной головы, эй.
Куда это годится?

@темы: изнанка, мракобесие и джаз

10:31 

מי נהר

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
מי נהר זורמים
הבט
אלו הם פלגי המים
שיגיעו אל מדבר גווע
עם השקט שיבוא




Как-то я пообещала здесь написать о том, как проращивается изнутри это вот чувство созвучия с миром, но пока думала - поняла, что я здесь совершенно не помощник. Не сейчас и не здесь. Всё это ошеломлённое любование - небо над городом, дым из котельных труб, копошащийся внизу ярко-жёлтый подъёмный кран - вся эта сонастройка с ритмами, пульсирующими вокруг возможна только для того, кто вывернут наизнанку, кто настроен на приём сигналов извне. Но сейчас, пересматривая старые посты, я осознаю с бессильным удивлением, что не жила этот долгие год нигде, кроме собственных мыслей. Как-то курсе на втором Маршал написал мне на форзаце подаренной книги вот это предупреждающее, полозковское: "ничего страшней тюрьмы твоей головы никогда с тобой не случится", но это не помогло, конечно, и я попалась, будто бы меня и не предупреждали, эх. Я не помню осени, не помню, как пахли листья в парке, сколько было туманных дней и из-за каких книг я прогуливала пары. Я отчаянно плохо помню зиму, только как ходила по общежитию в отцовской рубашке до колена, и как дочитывала своего Хайнриха Манна первого января. Внезапным проблеском - январская сине-снежная Москва, и опрокидывающийся под крыло самолёта Тель-Авив, крикливые торговцы Иерушалайма и ветер со Средиземного моря. А потом снова долгий сон. Кажется, Борхерт на экзамене, литры выпитого кофе и город, как-то исподволь превратившийся в весенний.
Самое нелепое, что это была даже не тюрьма моей головы - но тюрьма головы чужой. Удивительно, как мир умеет замыкаться для тебя на ком-то одном - просто ещё каком-то живом, с его демонами и воздушными замками. Удивительно вдвойне - то, насколько мир при этом неразборчив.
Мне тут говорят, писатель должен быть в какой-то степени несчастен. С моей любовью растить себе беды внутри себя самой - из меня ещё может получиться писатель, дамы и господа.
Но я понемногу возвращаю себе себя. Очаровываюсь звуками чужого языка, в котором даже список местоимений звучит как заклинание. Добавляю в чай шалфей и мяту, провожу ночи за переводами, не считаю дней, строю планы побега и - счастливая! - забываю сны раньше, чем делаю первый глоток воды с утра. Иначе не знаю, как ходила бы в голове с тем дивным параллельным миром, который там вижу.
На конференции, где мы представляем свои наработки по ВКР, в голову отчаянно стучатся строчки Арчета. "Ты в общем любишь литературу. Литературу, не болтовню". И как-то ясно понимается, что нужно бежать и не оглядываться. Да, с этой кафедры, практически из семьи, сделавшей меня такой, какая я есть. Мне хорошо с ними, но, но, но. То, от чего ты счастлив, должно заканчиваться, пока ты ещё счастлив. И никак иначе. На парте в 111 аудитории выцарапано неуклюже округлым почерком: "Wir waren Kameraden, wir zogen in den Krieg", мне смешно и грустно. Одногруппница рыдает на глазах у комиссии, пересказывая борхертовский текст - тот самый, мой, экзаменационный. Тем январём я окончательно погрузилась куда-то в чужую бездну. Как раз где-то между стылыми университетскими коридорами и анализом чёртовых "Ворон". А потом Кристина читала свою работу, запиналась, всхлипывала - а я будто бы освобождалась от сонного оцепенения, в той же аудитории, под те же строчки. Кольцевая композиция, а, Вольфганг бы оценил.

@темы: изнанка, мракобесие и джаз

душевный боезапас

главная