снова терять в пути княжескую печать,
браунинг и ключи от твоей двери.(с)
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
18:51 

you've got the love

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
кто меня поднял да бросил во тьму,
а кто потом весь путь нёс на руках.(с)




Ну вот, опять я распускаюсь до патетичных этих вздохов и заламываний рук: ах, обидеть художника может каждый. Дамы и господа, не верьте мне никогда, и вдвойне не верьте тому, что написано в предыдущем посте. Все мои беды в том, что я, как всегда "больше упрямствую, чем люблю"(с)

А стоило бы наоборот. Потому что когда у меня в плеере выключается-таки Радиохэд и рассеивается туман перед глазами, когда находятся силы быть человеком, я встаю во весь рост и оглядываюсь - мне хочется запихнуть все эти мелочные слова о собственной оставленности себе же поглубже в глотку, запечатать губы воском и никогда в жизни ни единой мысли не вербализировать - не стоят они того, совершенно не стоят. Потому что пополам сгибает от жгучего, всепоглощающего стыда. Потому что если бы те, кто стоит вокруг, меня не держали - здесь просто некому было бы изображать мечту декадента, курить на балконе, щурясь, и что-то там сквозь зубы цедить про предательства.
Натурально - некому.
А они всё равно стоят и держат, люди, которые - каждый из них - настолько неизмеримо лучше и выше меня, что я каждый раз чувствую себя самозванкой.
Друг-викинг, который каждое (каждое, Карл!) утро звонит мне в шесть утра, чтобы поднять меня на пробежку; который "носит тяжёлое, чинит сломавшееся" и подхватывает под локоть за секунду до падения, и на все изъявления благодарности отвечает искренним изумлением: "А как по-другому?"
Л., к которой можно выскочить во двор в драных шортах, съесть пополам пряник, посмотреть на закат на Кургане - и вообще не задумываться о том, в какие слова облекаешь собственные мысли, настолько ясно чувствуешь, что будешь понят правильно; которая медленно, но верно возвращает меня в забытое за год ощущение того, что всё складывается - и сложится - именно так, как нужно; к которой прибегаешь, нелепо размахивая руками, а тебе в ответ: "выдыхай и жди", и ты выдыхаешь, и завариваешь чай, и всё становится преодолимей, хотя половину уже совершенно не хочется преодолевать; потому что всё - смешные пустяки, пока можно сидеть на холме и читать Верочку наизусть. Всё само собой сложится.
Ещё есть товарищ Ф., который накидывается без приветствий и предисловий - так, чё случилось? - раньше, чем успеваешь не то что пожаловаться - глаза на него поднять. Которого можно щёлкнуть по его еврейскому носу и заставить почти бегом подниматься по лестнице на восьмой этаж, слушая, как он непечатно выражается сквозь зубы и тихонько посмеиваясь. С которым можно в предельно злых выражениях - и от души веселясь - перемыть косточки университетскому начальству, в конце концов. В которого просто веришь, что он в тебя верит.
И - есть Есенин, который снова пишет песни, и с которым, как в старые-добрые, можно петь "Сентябрь горит" дурными голосами, под гитару, в июне; и отправиться на поиски апельсинового сока в час ночи; и сказать "я приду к тебе сегодня, можешь постелить мне на коврике в прихожей" - и быть уверенным, что можешь рассчитывать даже на коврик в гостиной.
Есть брат, с которым приходишь в бар, начинаешь что-то рассказывать о собственных внутренних катаклизмах, и внутренне сжимаешься "ну, ты-то знаешь, где у меня болит, давай, скажи, что я творю со своей жизнью полнейшую ерунду" - а услышать исключительно слова поддержки в количестве, способном поднять из мёртвых полк таких как я павших в борьбе с собой.
У меня элементарно не хватит слов, чтобы назвать здесь всех и каждого, но.
Это единственная тема, которая стоит всех слов, на неё потраченных.

@темы: неотменяемые, i will learn to love the skies i'm under

15:07 

мой последний вечер мой последний дом

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
посмотри, как же глуп мой путь, хорошо бы забыть хоть треть,
хорошо где-нибудь уснуть и проспать бы без снов сто лет (с)




Куда бежать за ясностью в мыслях? В каких таких грёбаных Гималаях выдают вот это вот спокойное и отрешённое понимание того, что то, что ты делаешь - правильно? Откуда она берётся у людей в глазах, это просветлённая, чтоб её, уверенность в собственных выборах?
Дома у родителей холодно; дома у родителей - чай со смородиновым листом, полное собрание сочинений Шекспира, велосипед под навесом, дождь и закипающий на плите чайник. Рюкзак в углу, компас в рюкзаке, стрелочка у компаса крутится и дрожит: что ты забыла здесь? что ты вообще забыла? сосредоточься.
Как будто что-то не даёт успокоиться, смириться и выдохнуть. Будто бы кто-то ходит за мной след в след и методично обрезает - нить за нитью - всё, что меня здесь держит, в этом "городе-на-вид-верблюда-напоминающем", по меткому выражению Амелина. В городе, в котором я искренне ненавижу все парки и кофейни, а больше всего люблю - костёл и жд вокзал, к которому методично выходишь каждую прогулку, даже если на рынок за яблоками или до ближайшего парка за разговором. В городе, состоящем из подворотен, кошек и птиц, между университетом и картинной галереей, между тесной квартирой Сестры и Политехом, между чашкой чая и походом, сейчас, здесь.
Каждый аргумент "за" волшебным образом превращается в аргумент "против", каждый разговор только путает карты ещё сильнее; каждый человек, присутствие которого между этих холмов хоть как-то тебя удерживало, рано или поздно разжимает руки, говорит или делает что-то такое, что не оставляет тебе путей к не-отступлению.
Друзья, факультет, родители? Близкие и дальние, сотня протянутых рук - но когда протягиваешь свою в ответ, нащупываешь пустоту и ничего кроме пустоты.
Чего ты хочешь от меня? Кто ещё должен меня предать, чтобы точек опоры здесь не осталось в принципе?
Стрелка у компаса крутится и дрожит.

@темы: fernweh

01:57 

dawn

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
It's time to let go,
It's time to carry on with the show
Don't mourn what is gone, greet the dawn. (с)




Азбучная истина: чтобы найтись, приходится потеряться. Чтобы хоть что-то увидеть ясно - приходится буквально блуждать с закрытыми глазами меж трёх сосен адову тысячу лет. Чтобы очнуться посреди ночи, на чердаке Политеха, за недописанным рефератом по немецкой литературе и чаем пополам с энергетиком, за три(уже два? бог ты мой) дня до похода, в совершенно безмятежнейшем состоянии духа.
Да, я всё ещё ношусь на крейсерской скорости, отчаянно пытаясь всё успеть. Да, лучшие друзья по большей части узнают о моих жизненных коллапсах и душевных смятениях непосредственно из этого дневника (Бубнист, прости, с меня тебе - кофе и целый мой вечер, когда всё-таки удастся синхронизироваться, 90 читателей нам в свидетели). Но, но, но. Я сижу здесь, с Poets of the Fall в наушниках, и как никогда остро чувствую осязаемость и реальность собственной жизни. Всякие простые штуки: чай остыл, одеяло колючее, текст реферата - дрянь, но у меня полночи впереди; я знаю, что мне делать дальше.
Понимаю, что живу весьма нескучно, когда приходится рассказывать о собственной жизни совершенно незнакомому человеку. Перечитываешь собственное сообщение и думаешь: вау, повезло же кому-то. А потом вспоминаешь, кому, собственно, повезло. Хотя. возможно, я просто научилась красиво излагать даже безнадёжную чушь, раз уж у меня удаётся даже реклама собственных бытовых перипетий, которые подавляющую часть времени ощущаются как муторный чёрно-белый артхаус.
Но - в нём если моменты, когда чувствуешь себя даже слишком живой. И они как-то всё окупают.
Вокруг бесконечно много стало людей, которые лучше меня знают, что мне нужно. Почему-то каждый считает святейшим своим долгом ткнуть вашего покорного носом: это не твоё, тут ты себе врёшь, это вообще на тебя не похоже, а ну прекращай меняться, прекращай передумывать, и думать на всякий случай прекращай тоже. И это тебе не подходит, и этого ты по факту не хочешь, подожди, опусти табуретку, сядь, выпей чаю, я расскажу тебе, как для тебя будет лучше на самом деле.
Поначалу всё это дико злило, теперь всё-таки больше смешно, хотя существование в некоторых головах вот этой таинственной категории "на самом деле" временами не на шутку меня пугает.
Со всем остальным вполне можно жить.

@темы: i will learn to love the skies i'm under, изнанка

22:52 

even if

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
no one gets out alive, every day is do or die.
the one thing you leave behind.
is how did you love.(c)




Дела вокруг творятся такие, что просто необходимо как-то документировать внутренние состояния. Когда я задумываюсь, зачем мне вообще нужен дневник - то понимаю, что именно для этого. То, что я вербализирую, переплавляю довольно-таки неуклюже в слова, уже не кажется мне катастрофой мирового масштаба. Потому что чего-чего, а уж слов я не боюсь. Это хороший способ смотреть со стороны, и потом - отличный способ вспоминать. Поэтому - дневник. Когда очень хорошо и когда очень плохо.
И особенно сейчас, когда все эти "хорошо" и "плохо" сплелись в такой мёртвый узел, что непонятно даже, как к нему подступиться.
"Нет, нельзя," - отвечает мне тысячный сборник грамматики, который я открываю уже на чистом автопилоте, потому что в понедельник у меня, кажется, пара английской грамматики; и я продолжаю развивать бурную деятельность, переводить, сочинять, поддерживать диалоги, гулять с собакой и паковать вещи, лишь бы не думать о том, на какой из незаданных вопросов мне прилетело это "нельзя", нет и нет, о таких космических ужасах я думать не собираюсь, по крайней мере, пока эта страшная английская грамматика не у моих ног целиком и полностью, а там поглядим.
"Могу я остаться с вами? - через пару предложений осторожно и подчёркнуто вежливо интересуется тот же сборник (нет, не можешь, я сожгу тебя, как только закончу работу); и сам себе отвечает, не особо интересуясь моим мнением, - Да, пожалуйста."
Ну вот и чудесно.
In fact, в такие периоды, скажем, душевных смятений, когда отчётливей некуда чувствуешь, насколько у тебя Herz über Kopf, можно поймать за хвост пару-тройку инсайтов по поводу собственной душевной механики, внутренней алхимии, вот этого вот всего. Потыкать палочкой там, где болит, и наконец-то осознать, почему. После такого хочется бежать к производителю, смешно размахивая руками, и трагически вопрошать, почему он не выдал мне инструкцию по эксплуатации собственных метафизических потрохов в самом начале этого сюрреалистичного перформанса, под который медленно мимикрирует моя жизнь. Может, лучше поздно, чем никогда - но нет.
"Эта статья такая длинная. Можно, я помогу тебе перевести её?" - трогательно напоминает о себе сборник грамматических упражнений, я не знаю, смеяться мне или плакать. Да ради всего святого, у меня тут как раз чудесное восьмистраничное интервью про оскорбление чувств верующих припасено. И - да, я передумала тебя жечь, ты растопил моё ледяное сердце.
"Тебе следует немедленно осуществить свое глупое желание, чтобы не угрохать на его исполнение всю оставшуюся жизнь!" - подводит баланс мой дражайший Макс, когда я, тщетно пытаясь отвлечься, утыкаюсь в одну из его давно прочитанных книг. Ну спасибо, помог. Побежала осуществлять. Смешно размахивая руками, ага.
В строго противоположную желаемому сторону.
Спасаюсь работой, ивритом, братом и парой совершенно чудесных товарищей, без которых у меня уже просто закончились бы тексты для перевода.
И с чего бы людям быть такими невменяемыми идиотами?

@темы: изнанка, не кричите на меня, пожалуйста, я гуманитарий

10:31 

מי נהר

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
מי נהר זורמים
הבט
אלו הם פלגי המים
שיגיעו אל מדבר גווע
עם השקט שיבוא




Как-то я пообещала здесь написать о том, как проращивается изнутри это вот чувство созвучия с миром, но пока думала - поняла, что я здесь совершенно не помощник. Не сейчас и не здесь. Всё это ошеломлённое любование - небо над городом, дым из котельных труб, копошащийся внизу ярко-жёлтый подъёмный кран - вся эта сонастройка с ритмами, пульсирующими вокруг возможна только для того, кто вывернут наизнанку, кто настроен на приём сигналов извне. Но сейчас, пересматривая старые посты, я осознаю с бессильным удивлением, что не жила этот долгие год нигде, кроме собственных мыслей. Как-то курсе на втором Маршал написал мне на форзаце подаренной книги вот это предупреждающее, полозковское: "ничего страшней тюрьмы твоей головы никогда с тобой не случится", но это не помогло, конечно, и я попалась, будто бы меня и не предупреждали, эх. Я не помню осени, не помню, как пахли листья в парке, сколько было туманных дней и из-за каких книг я прогуливала пары. Я отчаянно плохо помню зиму, только как ходила по общежитию в отцовской рубашке до колена, и как дочитывала своего Хайнриха Манна первого января. Внезапным проблеском - январская сине-снежная Москва, и опрокидывающийся под крыло самолёта Тель-Авив, крикливые торговцы Иерушалайма и ветер со Средиземного моря. А потом снова долгий сон. Кажется, Борхерт на экзамене, литры выпитого кофе и город, как-то исподволь превратившийся в весенний.
Самое нелепое, что это была даже не тюрьма моей головы - но тюрьма головы чужой. Удивительно, как мир умеет замыкаться для тебя на ком-то одном - просто ещё каком-то живом, с его демонами и воздушными замками. Удивительно вдвойне - то, насколько мир при этом неразборчив.
Мне тут говорят, писатель должен быть в какой-то степени несчастен. С моей любовью растить себе беды внутри себя самой - из меня ещё может получиться писатель, дамы и господа.
Но я понемногу возвращаю себе себя. Очаровываюсь звуками чужого языка, в котором даже список местоимений звучит как заклинание. Добавляю в чай шалфей и мяту, провожу ночи за переводами, не считаю дней, строю планы побега и - счастливая! - забываю сны раньше, чем делаю первый глоток воды с утра. Иначе не знаю, как ходила бы в голове с тем дивным параллельным миром, который там вижу.
На конференции, где мы представляем свои наработки по ВКР, в голову отчаянно стучатся строчки Арчета. "Ты в общем любишь литературу. Литературу, не болтовню". И как-то ясно понимается, что нужно бежать и не оглядываться. Да, с этой кафедры, практически из семьи, сделавшей меня такой, какая я есть. Мне хорошо с ними, но, но, но. То, от чего ты счастлив, должно заканчиваться, пока ты ещё счастлив. И никак иначе. На парте в 111 аудитории выцарапано неуклюже округлым почерком: "Wir waren Kameraden, wir zogen in den Krieg", мне смешно и грустно. Одногруппница рыдает на глазах у комиссии, пересказывая борхертовский текст - тот самый, мой, экзаменационный. Тем январём я окончательно погрузилась куда-то в чужую бездну. Как раз где-то между стылыми университетскими коридорами и анализом чёртовых "Ворон". А потом Кристина читала свою работу, запиналась, всхлипывала - а я будто бы освобождалась от сонного оцепенения, в той же аудитории, под те же строчки. Кольцевая композиция, а, Вольфганг бы оценил.

@темы: изнанка, мракобесие и джаз

07:52 

morning dew

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
And those marks are just a sign of something true
you witnessed in your time
Of something new, like the start of something fine
Like morning dew love will come again to you(c)




Воскресенье у родителей - это безудержный сон до обеда, и день, проведённый на маминой кухне: рассада на окнах, запах чая с бергамотом, приходящие к ней на этот чай подруги и моя адова пропасть работы. Диплом хочется взять - и переписать к чёрту заново, перекроив почти всё и костеря себя последними словами: на самом деле, только когда количество приложенных усилий начинает робко переходить в качество, у тебя вдруг волшебным образом раскрываются глаза на то, как надо было. И надо было - не так. Так что ближайшие пару недель я буду работать, как проклятая - но быть потом в состоянии ответить за каждую запятую.
Ещё воскресенье дома - это новая книжка Фрая, которые всегда так вовремя. Каждый раз такой радостно-тревожный звоночек: ты ещё помнишь, что жить можно "весело и зловеще", а не так, как ты здесь? Ты ещё помнишь, что правильно для тебя и существенно для тебя лично?
Теперь опять да. Спасибо, Макс.
Уезжаю из дома в рассвет, зябко ёжась на зависшую над домом луну, с клетчатой сумкой через плечо. Каждый раз себя чувствую как сбегающий из дома подросток. И не могу заставить себя заснуть, пока не пронаблюдаю восход солнца от начала и до конца. Ехать на заднем сиденье, клевать носом, периодически чуть не падая на спящего рядом Бубниста: Сашка водит так, что приехать домой целым - каждый раз дополнительный и существенный повод для радости. Длинный свёрток у Бубниста на коленях, завёрнутый в местную газету и смахивающий на палку колбасы, когда я решаюсь с опаской потыкать его пальцем, оказывается букетом нарциссов. В наушниках Поэты поют мне, что love will come again to you, и я отчаянно им верю. Потому что это же очевидный вывод: апрель, побеги из дома, я - непутёвый подросток в рваных кедах, я не могу не быть влюблена - в жизнь, в людей, во всех обаятельных мерзавцев подряд, в немецкую послевоенную прозу, в рассветы, во всё вокруг.
Город солнцем наполнен вровень с краями. Пока меня не было, меж трамвайных рельс успела вырасти трава.

@темы: изнанка, i will learn to love the skies i'm under

00:39 

сантименты

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
он играет им всем, ты играешь ему,
ну а кто здесь сыграет тебе?(с)




Прекрасный, мороковый, ветреный апрель - треплет полы пальто, путает волосы, и в голове сразу начинают стучать эти мелкие молоточки: it's adventure time. Пакуй рюкзак, меняй струны, включай Lifehouse в плеере - чтобы всё как тем давним железным летом: хрустальной, ледяной чистоты утро, дорога в университет и "Everything" в наушниках; те моменты были - твой абсолют, ты не повторишь их, но можешь пройти где-то по краю, задеть локтем, почти на излёте - и всё в тебе задохнётся от тоски по прошлому, прекрасному именно тем, что его не переиграешь и не повторишь.
Вечный апрель - ноздри раздуваются от запаха прелых листьев и молодой травы, земли и дыма. Закрываешь глаза, выдыхаешь и вспоминаешь, что такое смирение, очищенное от религиозных удушающих ассоциаций - это про такой основополагающий принцип, такой способ жить жизнь: когда осознаёшь себя, как сумму полученного опыта, а опыт перестаёшь оценивать по шкале "хорошо-плохо", только по шкале "помогает-мешает расти". Нащупываешь эту точку равновесия внутри, внутренне улыбаешься - и становишься потрясающе невыносим, потому что неубиваем. Поцелуй, затрещина, протянутая над обрывом рука - всё одно. Всё - жизнь, осязаемая, здесь-и-сейчас, ранящая, комком стоящая в горле, по-птичьи полётно лёгкая, твоя. Жаль, такие моменты исчезающе редко ловятся. Но насколько же это лучше, чем ничего.
Шаг за шагом отвоёвываешь у окружающих тебя(и прекрасных, бесконечно прекрасных) людей право быть. Неудобным, усталым, саркастичным, неловким, смеющимся невпопад, наступающим на собственные шнурки и не попадающим в ноты, растущим и меняющимся. Не таким, каким тебя однажды запомнили и вписали в свою картину мира. Быть живым. Удивительно, как трудно это себе позволить, как неподъёмна сама мысль об этом: ты имеешь безусловное право быть, любое твоё проявление в мир - законно, твоя свобода - законна, пока не мешает свободе других. Ты - да, можешь. С восторгом пересказывать последнюю прочитанную книгу по теории перевода, не интересную никому, кроме тебя самого; анализировать Борхерта; гулять без шапки; копаться в грамматике иврита и вешать портрет Бен-Иегуды над кроватью; быть филологической девочкой, говорить "отнюдь", "увы" и "извольте", и быть при этом вполне в состоянии забить гвоздь или прошагать сто километров с рюкзаком на плечах; знакомиться с бездомными котами; читать наизусть Лорку и сочинять миры; тысячу раз ставить на повтор stairway to heaven и писать сколько угодно плохих стихов. Всё, что ты любишь - это ты, всё, чем ты являешься - уже есть, уже существует - и имеет на это право.
На первых курсах университета мечталось о сверхлюдях, рыцарях без страха и упрёка с хризантемами в петлицах и томиком Кафки под мышкой. Теперь мечтается только про долгий одиночный поход и небо, полное звёзд, а от людей - если всё же дойдёт до людей - хочется только принятия. Будь каким хочешь, только позволь мне быть тоже. Не ограничивай меня, не определяй, не говори, что мне свойственно, а что нет, что моё, и что моим быть не должно. Я не прошу тащить меня на руках через эту пропасть - только не толкать меня, пока я над ней балансирую.
Пахнет дымом - и в дорогу хочется так, что горло перехватывает.

@темы: изнанка

18:59 

anybody here?

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
Кто ты, тень с куском влажной глины в руке?
Что он - свет твой белый и острый как спица?
Дай нам друг друга найти, если мы птицы,
Дай объясниться на птичьем своем языке.(с)




Эй, доброго времени суток всем!
Вас как-то много в списке ПЧ, и половина имён мне ни о чём не говорят; и не то чтобы я была параноиком, но да. Временами. Так что можем сесть и познакомиться, наконец, как следует, с теми, с кем ещё не.
Читающие мои записи наверняка уже поняли из них, что я фанатичный филолог и склонна к излишней драматизации.
Что ещё стоит знать? Я думаю по-немецки, когда пытаюсь упорядочить мысли и по-английски, когда хочу выразить эмоции. Лучше всего отдыхаю в водных походах с веслом в руке. Учу иврит, учу детей, учусь жить осознанно. У меня есть список книг на прочтение и языков для изучения - такой себе "полиглотский список".
Люблю новых людей и свою гитару, играю на варгане, когда хочу успокоиться.
Верю в диалог.
Остальное не столь важно.
Поговорим?

01:30 

unsteady

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
take my love never dying
take my love never ending
take my love never dying
give me yours(с)




Вспомнила, как в свои десять заслушала до дыр - вместе с "Золотыми балладами" Скорпионс, бог ты мой - кассету Плазмы и устроила себе вечер ностальгии; смешно, грустно и снова смешно, заодно послушала тексты. Немного обидно: больше десяти лет назад, не в силах постичь смысл иноязычного непроницаемого текста, я всё придумала себе сама, а никакая реальность не выигрывает поединка с фантазией, особенно когда там girl, jump in my car, а ты-то думал. Впрочем, "Black would be white" всё же поселится у меня в плейлисте - специально для создания ностальгических, тянущих где-то под диафрагмой настроений. Такая себе эмоциональная алхимия: музыка и запахи - мой любимый способ перемещения во времени, what about you?
День насквозь солнечный, лёгкий как шампанское. Я хронически не высыпаюсь, пью имбирный чай и забываю надевать шапку, у меня диплом, иврит и ученики, а в голове - ни единой мысли, только долгий покой, оправдывающий всё и стоящий всего.
Учу английские слова, забываю подбирать и оттачивать русские: моя страсть к аккуратным формулировкам катастрофически себя не оправдывает, когда нужно выдохнуть и сказать как есть; самые искренние вещи говорятся так - сбивчиво, рвано и без подбора средств выразительности, с тавтологиями и стилистическими ляпами, ругаясь сквозь зубы. Иногда это тоже - моя правда, хотя далеко не всегда и не со всеми.
У меня бездна всяких правд о себе. Как, например, та, что песня - лучшая машина времени; что диалог и коммуникация есть мои боги, которым единственным и стоит служить; что человека, видевшего мою слабость, хочется лишить права видеть меня вообще, отныне и вовек.
Всякие моменты, смешные и не очень, как мои ностальгические метания - моменты, которые про себя лучше знать, чем не.

@темы: самое тяжёлое в твоей жизни - это кит.

00:19 

нет такой тьмы

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
so do the right thing -
cut the rope and let me fall.(c)




Люди вроде меня довольно много умеют всякого: видеть в людях хорошее, читать Борхерта в оригинале, подставлять плечо, уходить по-английски, делать самые абсурдные вещи в попытках поберечь чужое сердце; ставить палатку, поливать кактусы, кормить по часам чужих рыжих котов, помогать с домашними заданиями, отбирать тяжёлые сумки и чинить сломавшиеся картины мира.
В противовес всем этим дивным дарам подобным мне альтруистически-эгоистическим замкнутым чудищам, одержимым их мифом, даётся проклятие, сводящее на нет всё или почти всё, безнадёжное, временами не оставляющее - или почти не оставляющее - никаких шансов на выживание.
Мы не умеем просить о помощи, вообще никакой, всё, что серьёзнее открытой двери и заброшенного на третью полку поезда чемодана - это за гранью добра и зла. Я знаю три языка и всегда считала вербальное выражение мыслей моей сильной стороной, но ни на одном из языков не могу произнести "мне плохо" так, чтобы не почувствовать во всей остроте, насколько это неуместно, глупо и дёшево. Насколько никому не нужно - даже когда на словах очень даже нужно - как всё это приковывает тебя бесконечно тяжёлыми цепями к тем, кто становится свидетелем твоей слабости - раз и навсегда, без исключений, без шансов.
Сколько ни изображаю из себя старого хтонического ящера с бронебойной чешуёй - не получается чисто; не выходит так, чтобы от первой и последней ноты можно было сказать, что - да, верю - и чтобы режиссёр этого безудержно скучного артхауса встал и зааплодировал моей игре. Потому что, видите ли, у меня смеют случаться плохие дни. Потому что дома холодно, потому что ночь предстоит бессонная, потому что болит горло и некому даже пожаловаться - не то что сгонять за микстурой.
Прискорбно то, что вообще-то очень даже есть кому. Но мы у нас - хтонь бессловесная - а люди вокруг не слишком ориентируются в наших тонких душевных порывах. И не должны.
И вот ты стоишь такой в белом пальто. Еле стоишь, надо сказать, покачиваясь и хватаясь за поручни. Весь такой красивый, в глазах вся боль этого мира, всем телом олицетворяя несломленную гордость - и непременно с надменной усмешкой на губах. Обветренных, ага. А вокруг тебя - неплотным кольцом - энное количество по-своему чудесных, живых людей, которые весьма тебя, ящера бессердечного, ценят, и давно готовы подхватить под белы рученьки, замотать в одеяло и отобрать плеер с Радиохэд на вечном повторе. Но ты же, тварь такая, не дашься.
Умрёшь, а не дашься.
И кому от этого хорошо?

@темы: я целую небо - а оно льёт воду

19:18 

в белом пальто

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
I leave here believing more than I had
and there's a reason I'll be,
a reason I'll be back(с)




В такие морозы пьётся много чая, слушаются старые, прочно ассоциирующиеся с летом песни, и ещё думается о всяком.
О том, например, как люди любят усложнять себе всё, чем живут; насколько недостаточно просто знать, как сделать правильно; до какой степени нежелание делать кому-то плохо ничерта не решает, дамы и господа. Нам холодно, страшно и ничего не понятно, мы пытаемся много жить, узнавать и любить, а на деле только боимся много: людей боимся, оставаться одни боимся, а больше всего боимся делать хоть что-то с претензией на смелость.
В моей жизни так много людей - ярких, настоящих и требующих к себе внимания - что почти не остаётся меня самой, но когда случаются дни внутренней тишины - я вспоминаю, где мои границы.
На самом деле, это один из самых важных уроков для каждого, кто страдает этой гипертрофированной тягой ко всяческого рода эмпатии: осознать собственную точку невозврата, до которой попытки принимать и понимать ещё уместны, а уже после - уместно только умыть руки, и, взмахнув белым плащом с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой удалиться восвояси под Эдди Вебера в плеере.
Будем считать, что у меня по этой дисциплине выстраданный зачёт после пары-тройки пересдач кровавых, как Варфоломеевская ночь.
Открыв вчера совершенно случайным образом фраевскую "Книгу Одиночеств" зацепилась за мысль о том, что мы все живём эту жизнь так, будто это - только репетиция чего-то настоящего, генеральный прогон, не стоящий того, чтобы действовать в полную силу. Настоящее предположительно должно начаться потом, и это мифически прекрасное "потом" страшным образом обесценивает всё.
Милые-дорогие, как бывает чертовски страшно осознавать, что именно оно обесценивает. Этот морозный прозрачный белый синий розовый рассвет над Политехом в твоём окне. Первую чашку чая с утра. Песню вполголоса на двоих на троллейбусной остановке. Холодные университетские коридоры, перерывы на кофе, долгую дорогу домой в сгущающихся зимних сумерках, когда от недосыпа, холода и кофеина чувствуешь себя, как во сне. Саднящие от струн подушечки пальцев.
Сколько осязаемой, настоящей и твоей до последнего вдоха жизни ты проживаешь внутри собственной головы, эй.
Куда это годится?

@темы: изнанка, мракобесие и джаз

00:41 

еретическое

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
Горе мое, пыль земная пусти меня,
Небеса голубые, бездонные, смилуйтесь.(с)




В каникулы, в мороз, в добровольной отшельнической тишине родительского дома, между прописями и пирожками, в забытом и густом, как варенье, ностальгическом уюте очень хорошо вспоминается. Где-то внутри эта дорога ещё отдаётся во мне - гулким дрожащим гулом басовой струны под пальцами, ещё помнится заметками в телефоне, обрывочными словами чужого и волшебного, волшебного и бесконечно чужого языка.
Рассвет в Тель-Авиве, ветреный и солнечный, пустой и закрытый в шаббат автовокзал, Бочарова в плеере, автобус до Иерусалима - дух захватывает от самого звучания этого словосочетания. Никогда не была религиозной, и, пожалуй, никогда не буду, но - какая-то часть меня всё ещё любуется улицами Старого Города, всё ещё бродит где-то в холмах вокруг Иерушалайма, всё ещё там и всегда будет там - вечно, всегда.
По дороге в золотой город останавливаемся в каком-то совершенно нелепом кафе с огромной статуей Элвиса Пресли перед входом, с его песнями из всех динамиков, в нарочито американском стиле. Кофе на заправке - это клише, но из тех, что всегда мне нравились, так что я почти соблазняюсь, но заправка стоит на холме и с неё такой сумасшедший вид, что я забываю даже о кофе.
В моей экскурсионной группе - высокий парень с аккуратной бородкой-клином, длинными волосами, узким лицом и всепонимающим печальным взглядом пророка; парень, страшно кое-кого мне, еретичке, напоминающий, так что не коситься в его сторону становится иногда почти невозможно. В одном из храмов экскурсовод указывает жестом на выложенную в плитке пола звезду, мол, в этом самом месте по легенде некогда стоял Христос - я оборачиваюсь, и вижу там своего Иешуа в нарочито бесформенном "хемингуэевском" свитере, нелепого, печального и до боли прекрасного в своих нелепости и печали. Усмехаюсь про себя: у моей судьбы определённо есть чувство юмора.
В Храме Агонии аметистовые витражи, звёзды и оливковые ветви на потолке, а за стенами - Гефсиманский сад, и я хожу везде молча и очень сосредоточенно, чтобы не расплескать переполняющую меня легенду. И какая-то часть меня до сих пор чувствует её эхо - не голос даже - тень голоса - бодрствуйте.
И я стараюсь, я честно стараюсь. Так, как умею.
Так, как решила тогда, когда ехала в экскурсионном автобусе, прислонившись виском к стеклу, и смотрела, как тьма накрывает ненавидимый прокуратором город.

@темы: изнанка

01:19 

не то чтобы проповедь

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
может быть, я действительно
больше упрямствую, чем люблю.(с)




На входе в университет влетевший с холода парень рассыпает из кармана мелочь прямо перед дверьми. Хмурая охранница, ни разу не замеченная за проявлением хоть минимальной человеческой эмоции, усмехается уголками губ: "Вход бесплатный. Собирайте". И ты вылетаешь под выцветшее зимнее небо по обледеневшим ступенькам, хохоча, как одержимый. Снова думаешь о том, как меняет твоё "здесь и сейчас" то, что ты к нему чувствуешь. Любое мгновение, короткий и ничего не значащий эпизод, из которых и складывается жизнь - прекрасен, пока ты его спокойно и осознанно любишь.
Когда сидишь посреди ночи в общежитии в одной футболке, закутавшись в шерстяное одеяло, и учишься писать на ранее совершенно незнакомом тебе языке. Когда варишь какао с перцем. Когда полночи пьешь кофе и сражаешься с английской грамматикой. Когда бежишь в общагу, безнадёжно опаздывая, оскальзываясь на льду и набивая полные ботинки снега - и успеваешь аккурат к закрытию - и раскланиваешься с вахтёршей с улыбкой одновременно иронической и нахальной. Когда встречаешь на улице наряд конной милиции. Когда наблюдаешь из окна лежащий в низине плотным одеялом туман - и за ним ярко освещённый солнцем город. Когда сидишь на ин.язе, меланхолично читая Эфраима Севеллу, снисходительно усмехаясь горячечной предэкзаменационной суете младших курсов. Когда у парадного входа в университет пахнет корицей.
Скоро весна, дамы и господа, мы уже кучу времени прождали.
Но ваше "здесь и сейчас" может быть так пронзительно ярко, до боли, до судороги прекрасно, что вам никогда больше не придётся чего-то там ждать.
Просто позвольте себе чуть больше осознанности и любви, глядя вокруг.
Осознанность и любовь ещё никому не повредили.

@темы: i will learn to love the skies i'm under

23:52 

крупным штрихом

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
Un soldado a casa hoy regreso
Y un niño enfermo se curo
Y hoy no hay trabajo en el bosque de la lluvia(c)




Обогнала на улице человека, в которого была отчаянно влюблена далёкой стылой пряной осенью три с небольшим года назад, когда по листьям ходилось, как по небу, а до дня, когда я буду всерьёз сидеть и решать, кому оставить в наследство книжки после того, как я исчезну из этого города, было как до луны. У человека смешная шапка и неуловимо неровная походка, он идёт за руку с девушкой, а у той косички выбиваются из-под шапки, а вокруг снег, ветер, скрипка, вся эта магия. Иду напеваю под нос hallelujah, улыбаюсь куда-то в шарф. Не оборачиваюсь, конечно.
.
Застряла в университете до темноты - до того момента, когда темнота уже начинает клубиться на каждом повороте и под каждой лесницей, а за окнами ничего не остаётся, кроме клубящегося снежного мрака. И в звенящей мерной гулкой тишине слушала, как этажом ниже, в актовом зале, кто-то играет мой любимый "Революционный этюд" Шопена - вернейший способ тронуть меня за сердце. Вспомнила, за что люблю университет, моментально и в полной мере.
.
Подарила зашедшей в гости черниговской девушке томик Тараса Шевченко, потрёпанный, привезённый из дома, где и без него хранится полное собрание сочинений, в слепой надежде, что хозяин всё же найдётся. До ночи слушала стихи, вперемешку с восторженными воспоминаниями из школьных времён.
.
Такая прекрасная странная жестокая жизнь вокруг.

@темы: по эту сторону границы

22:27 

инфинитивы

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
я список кораблей не раз перечитал,
по верфям и портам всегда меня влекло.(с)




Встретить в университетских коридорах Женечку, всё такого же нескладного, с проектором в руках, так отчаянно мешающим ему меня обнять; рассеянно улыбаться и кивать на его рассказы об общих знакомых, думать только о том, как мой железный братец вырос за тот год, что я не знала даже, воздухом какого города он сейчас дышит и столкнёмся ли мы ещё хоть раз где-нибудь на четвёртом, между Инъязом и ЕГФ. Что-то сбивчиво отвечать о магистратуре, походах и планах сесть на поезд и не возвращаться никогда никогда никогда.
Писать смски старым друзьям, в стиле первого куратора по немецкому языку("Кирюша, ты свинья!"), и восторженно хохотать на его испуганный и сбивчивый ответ; понять, что за целый день смеёшься впервые, заварить ещё чаю, задуматься.
Прийти в отчаяние от количества работы по практике, сделать так, чтобы работа пришла в отчаяние от тебя; закопаться в бумажки, темнея лицом, обложиться тремя килограммами мандаринов, рыдать, заламывать руки, отчаянно хотеть нервно закурить, глядя в окно и стряхивая пепел на ученические тетради, господи, боже, за что мне всё это, разрешите мне никогда этого не понимать. Страдать, подавлять желание всех обзвонить и пожаловаться, ждать спасительный обоз с шоколадом. Ругаться на виснущий браузер с беспомощностью истинной гуманитарной девочки, а потом идти забивать гвозди. Слушать Брамса, есть шоколад, возмущаться из-за отсутствия на горизонте филологических рыцарей с хризантемами в петлицах, жаждущих спасти меня от всей писанины на свете, чтобы можно было спокойно пить чай и читать Умберто Эко. И хризантемы нюхать, ага.
Дождаться, пока придёт Товарищ Ф. и нажаловаться ему на всех подряд. Посмеяться над его привычкой со словами "ну, не буду тебя отвлекать" отвлекать человека часа на два. Втихую радоваться и подливать ему чая. Любить Товарища Ф. за его самоиронию, знанию контекста того, о чём я ему вечно жалуюсь, и за аккуратно отксеренный и разрезанный самоучитель иврита, лежащий у меня в тумбочке как знак крепости нашего еврейского братства.
Звонить домой, распечатывать билеты, отыскивать загран, отмечать в календаре день выхода на пары.

@темы: по эту сторону границы, i will learn to love the skies i'm under

01:22 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
мёрзнет земля в мертвом хитине серого льда(с)




Последняя неделя в гимназии, господи, наконец-то. Наконец-то избавлюсь от этого чувства несвободы, от всех этих высоких окон, скрипучего паркета, зеркал во всю стену, от белых воротничков, пытливых глаз, неудобных вопросов. Косые и холодные солнечные лучи, вид на город с такой высоты, что начинаешь его любить, стопка ученических тетрадок под мышкой - новая тема, good morning, children, glad to see you. Через неделю все они останутся в прошлом: Варвара, обнимающая меня при встрече, смешной Данила с его брекетами и вопросами, и незнакомый мальчик в строгом костюме и ярко-оранжевых кроссовках, летящий по коридору. Какими чудесными бы ни были эти дети - я мало где чувствую себя настолько не на месте. Так что - больше никогда, больше никогда, клянусь, никогда больше.
Город срывается то в оттепель с сырым хлёстким ветром, то в несильный, но ощутимый мороз; я люблю смотреть на него только по ночам, только из своего окна, только с открытыми шторами. Была бы моя воля - сорвала бы шторы к чёрту и никогда не возвращала назад, в комнате не хватает света и воздуха, не хватает неба, не хватает пространства.
===
Думала о том, что, пожалуй, отношусь к себе и к тому, что делаю несколько чересчур серьёзно. Это, наверное, одно из самых уязвимых мест у меня, и тех, кто на меня похож. Когда считаешь себя чем-то настолько принципиально отличным от других, проникаешься важностью собственной миссии - тут всё и начинает - не рушиться даже, но - костенеть; перестаёт меняться и течь, шаги приобретают какую-то чеканную ненужную тяжесть, напрягаются плечи, каменеет лицо. И ты идёшь, как тот пражский голем по берегу Влтавы, пустой внутри, но с собственной истиной-смертью на лбу, преисполненный только осознанием важности своего дела - не любви к нему.
Хотя пора бы научиться не воспринимать себя и собственные печали всерьёз - от слова "совсем". Прыгнуть с парапланом накануне защиты собственного диплома, выкинуть ежедневник с целями жизни, заварить себе ещё чаю, забраться на самый высокий холм и играть на варгане.
===
Встретились с братишкой, классически, в дымном баре, под гремящую в колонках Нирвану, да. When the light's out it's less dangerous, here we are now, и так далее. В школьные годы меня впечатлило бы, наверное, что можно вот так сидеть за барной стойкой в вытертых джинсах, говорить о планах на лето, качать ногой в такт музыке и не волноваться о том, что дома ждут.
Всякие смелые планы на будущее, общие и не очень, ничерта не понятно, но здорово и явно нужно повторить раньше, чем через полгода, а то знаю я нас.

@темы: по эту сторону границы, неотменяемые, мы искали счастье, а нашли вино

19:27 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
и город фрегатом плывёт в закат, надевши лохматые облака
на тонкие шпили.(с)




Город полон снега и ветра, под подошвы ложится мягко, отражает мои мимолётные-полётные минуты, запечатлевает их в памяти. Время не воспринимается как поток - скорее, как спутанная череда стоп-кадров, калейдоскопных, витражных, острых - и удержать их в крепко сжатом кулаке так же просто, как битое стекло. В вечерних университетских коридорах - гулкая темнота и звуки скрипки на весь этаж. Выходишь на улицу - и метель бросается в ноги большой кудлатой овчаркой; на светофорах и открытых перекрёстках пурга почти что сбивает с ног, держаться не за что, разве что за ледяной и неверный воздух, и ты учишься балансу, учишься улыбаться в этот чёрный грохочущий беснующийся сумрак, в единственно уцелевшем наушнике - мельнично-байроновское "прощай, и если навсегда, то навсегда прощай", пальцы мёрзнут немилосердно, за ветер невозможно удержаться, а больше держаться не за кого, не за что, незачем, некогда, нечем.
Есть только накрытые метелью улицы города. Провода на ветру. Свет из окон общежития, уютный, как пар над вскипающим чайником. А хочется утыкаться в шарф и нырять в подворотни, слушать Медведева, туже шнуровать ботинки, нащупать в кармане нож.
Вечер за кофе с Маршалом - пьём на нашу любимую тему планов на будущее, и впервые не приходим к тому, что будущего нет. Маршал временами мечтательно и отсутствующе улыбается в пустоту. Я раздираю в клочки салфетки и собственный бумажный стаканчик. Нет, конечно же, всё будет хорошо.
Пустые коридоры alma mater щедры на призраков прошлого: от них пахнет железным летом, нагретым металлом рельс, ветром с Белого моря. Удивительно, как необходимость быстрого ответа на вопрос "чем живёшь-то?" вытаскивает на поверхность приоритеты. Так вот что, оказывается, важнее всего в моём здесь-и-сейчас.
Наверное.
Олег Всеволодович - в единственном уцелевшем наушнике. Как тебе бьётся под каблуками, сердце змеи? Мир за перегородкой двойного стекла исходит на ветер и снег, ночной снежный шторм, летучая метель. Хочется заварить чай, сесть на подоконник, достать варган. И слушать. И ждать только новой книжки Максима Андреевича, и ещё возможности сесть в какой-нибудь поезд и уткнуться носом в стекло. А больше ничего не ждать. И меня чтобы ничего больше не.
Медведев, вальс гемоглобин, зимний шторм, который всё про меня понял.
Всё, что действительно важно на сегодняшний день.

@темы: по эту сторону границы

00:42 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
снова терять в пути княжескую печать,
браунинг и ключи от твоей двери.(с)




С. часто говорит, что у него нет дома; даже подчёркивает это, пожалуй. Мне в такие моменты хочется пожать плечами и припомнить Лорку, ведь "я-то уже не я, и дом мой уже не дом мне", это, наверное, закономерно: вот мы вырастаем такие все из себя независимые, вот собираем рюкзаки, впервые садимся в поезд в одиночку - и, тут прав Фрай, вернуться невозможно. Вместо нас всегда возвращается кто-то другой, и этому другому вряд ли будет правильно там, где ты прежний был как дома. Понятие дома становится смутным и неудобным для осмысления. Ты как бездомный кот учишься чувствовать себя удобно везде, и каждое место дислокации осознавать как временное привыкаешь.
Мне, в принципе, всегда была близка именно эта позиция. Как там у Лемерта? "Собирать вещей не больше, чем входит к тебе в рюкзак, не заводить собак и детей. Не толстей, не привязывайся, не богатей", и всё в том же духе. Отшельничество, бродяжничество, непривязанность. Уходить в ночь, в дождь и в ноябрь. Уже по Цою, да? "Меня ждёт на улице дождь, их ждёт дома обед". А мне - верхние полки в поездах, рифмы, драные кеды, вот эта вся бродяжническая неприкаянная романтика, гранжевый неровный перестук колёсных пар. Никого не любить, никого не ждать, и всё в том же духе.
Но, но, но.
За четыре с небольшим года в университете я переезжала - страшно сказать - шесть раз. И со временем поняла, что стать по-настоящему бездомным и непривязанным-ни-к-чему существом, мне, наверное, не грозит - или не светит даже. Мой дом - я уже упоминала об этом здесь - вырастает изнутри, из меня самой, материализуется вокруг в любом месте, где я решаю просуществовать хоть сколько-нибудь долго. Вот этот весь характерный уютный хаос, карты на стенах, ловцы и книги, комнатные сквозняки, горшок с тимьяном на подоконнике, свежезаваренный чай. Все места, где я жила, довольно быстро начинали носить на себе мой отпечаток, и каждое было мне домом в самом простом и искреннем значении этого слова. Место, куда я всегда могу возвращаться - и где я возвращаюсь к себе.
Такие дела.

@темы: по эту сторону границы

20:52 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
Написанное для Маршала(хотя он это упорно отрицает) ещё в сентябре.
Специально для тёмных времён.



потому что я не Геракл и не Одиссей -
я совсем, ты прости уж, не знаю, куда идти.
мой корабль уплыл и не жди от него вестей,
я устал от скитаний. я тысячный год в пути.
даже стаи вороньи под вечер летят домой -
только я остаюсь примерзать к ледяным камням.
если сказки случаются в жизни - то не со мной,
никакая легенда на свете - не про меня.
но пока я умею быть вечным и молодым,
бить по струнам, гадать по звёздам и жечь мосты.
мир срывается в блюз, декаданс и табачный дым -
но я, вроде, держусь, старина.
так держись и ты.
иногда не поймёшь, кем родиться, чтоб не жалеть -
выбор кажется шрамом - изорванным, ножевым.
но пока мы умеем смеяться, дышать и петь -
я хочу тебя знать - злым, насмешливым и живым.
у непрожитой жизни вкус терпкий и травяной,
город в дымке рассвета рассеян, миражен, мним.
если выберешь жить - то весь мир с тобой заодно.
да, твой поезд уходит,
вопрос - пойдёшь ли ты с ним?

@темы: огненный меч по гарду в ножнах моей груди

20:36 

то ли мы лётчики, то ли поэты мы.
И то, что было, набело откроется потом
Мой рок-н-ролл - это не цель и даже не средство
Не новое, а заново, один и об одном
Дорога - мой дом,
И для любви это не место(с)




Давно мне не было так трудно ловить за хвост уносящиеся куда-то дни, но сейчас - просто невозможно что-то с этим поделать; я живу, не касаясь земли, по мёрзлому асфальту хожу, как по небу, и ничего вокруг себя не вижу. Чувство столь же пьянящее, сколь и пугающее, поэтому я снова здесь, наверное, надо же хоть как-нибудь заземляться, самой себе рассказывать, чем живу: я же даже не осознаю сейчас, если себя саму не спрошу.
А, собственно, чем?
Я о многом могу рассказать из того, что составляет сейчас мою жизнь. Вот про это низкое ноябрьское небо, например, про разные города и их одинаковые вокзалы, про новых людей и старых людей, которых ты открываешь для себя заново. Про прописи на иврите и книги на белорусском, про то, как читается Spiegel с утра, и смотрятся видео с TED по вечерам, и какой сумасшедшей стала учёба: Генрих Манн вместо завтрака, Теодор Драйзер вместо ужина, анализ текста вместо полноценного сна. И где найти время, чтобы подумать о собственной жизни, если думать нужно о том, какие тематические блоки можно выделить в очередном эссе Зигфрида Ленца и почему? И практика, и опять длинные коридоры гимназии, только теперь обходится без следов от мела на манжетах, на этих досках давно уже пишут маркерами, и это как-то убавляет процессу очарования на несколько пунктов. О том, что найденная внутри точка равновесия заставляет чувствовать себя неуязвимой. О том, как быстро и непредсказуемо меняются мои планы на будущее. О том, как ошеломляюще меняют жизнь простые и всем известные привычки: бегать по утрам; пить воду; подумать, прежде чем сказать.
У меня много слов накопилось. Но сегодня я хочу рассказать о вокзалах.
===
Так уж сложилось, что оба вокзала в моём городе - и ещё парочка в других городах - хорошо знают меня в лицо. И я мало что люблю так же, как вот эту вот вокзальную суету, поправлять рюкзак на плече, переминаться с ноги на ногу на платформе, куда-нибудь уезжать. Но совершенно особенные настроения случаются, когда ты приезжаешь на вокзал один. Даже если отъезд предстоит недолгий, тут важно только одно условие: тебя никто не должен провожать - и никто не должен встречать. Тогда получается именно то, что получается, такой идеальный экзистенциальный коктейль: булгаковская тупая игла в груди, борхертовская Sternverlassenheit, время для нечеловеческого спокойствия и нечеловеческого же, арктического, или, если угодно, космического холода. Карельское пасмурное небо, вороны под ним. Или - мокрая, чёрная от воды мостовая моего Хамбурга. Die Krähen fliegen abends nach Hause. Ich habe kein Haus mehr, keinen Weg, keine Liebe, um mich zu schützen. Im November bleibt jeder allein. Небо спускается ниже и накрывает нас с головой. Что нам делать с пьяным матросом? Что нам делать с мёртвым матросом? Что нам делать со мной?
Хриплый неровный гранж в наушниках, грязь на носках ботинок, вздёрнутый подбородок; сам себе не брат, подставляешь ветру обветренные губы.
И чувствуешь свободу. "Мы не мёртвы, не живы - мы в пути". Пока ты в дороге, ты никому ничего не обещал, никому ничего не должен, ни от кого ничего не ждёшь, и тебя никто не ждёт, так что можно не спешить. Ты никому и ничему не принадлежишь.
От всего этого становится весело и холодно одновременно. И в этом определённо что-то есть, и всё бы ничего, если бы не неотвратимо следующий за опьянением откат: потом довольно-таки долго чувствуешь почти физическое отвращение от необходимости быть с кем-то рядом, поднимать глаза, пожимать руки и отвечать на звонки. Привыкнув за вечность дороги быть немым и бесплотным, чувствуешь почти физическую, явственную боль от чужого вмешательства. Которая, конечно, проходит, но всё же, всё же, всё же.
Возможно, каким-нибудь ранним июньским утром, выпив на платформе горчащего кофе из термоса, я поправлю рюкзак, сяду в очередной поезд - и просто решу не приезжать назад.
Никогда не приезжать назад.

@темы: мракобесие и джаз, изнанка

душевный боезапас

главная